Клубок распался, и мы со Светкой одновременно выпалили:
– Да никогда!
Переглянулись, оценили масштаб урона: обе грязные, всклокоченные, раскрасневшиеся, с соломой в волосах. Возбужденные шумом лошади ржали, полагаю, над нами.
Морис протянул обе руки, мне и Свете, и помог подняться.
– Знатный бардак вы тут устроили, дамы, – восхитился он, – но надо привести все в порядок, пока нас не оставили без еды. Я не Рэнди, но кушать хочется. Так что живо пожали друг другу руки, лапы и прочие конечности – и за дело.
Через час мы сдали работу и со спокойной душой и чистой совестью (и чистым телом, что не менее важно) сели завтракать. Светка устроилась подальше от меня, но каким-то шестым чувством я догадывалась, что мы не зря выплеснули обиды. Пожалуй, стоит еще раз попытаться поговорить, но уже без кулаков. И без навоза.
В окно заглянула Кармелита, испорченные утренним побоищем овощи достались ей, и лошадь была счастлива. Мне даже показалось, что она подмигнула.
Стоп, если лошадь тут, то где носит моего муженька?
В кухню зашел Ромэн, ухватил Софу за бочок, получил полотенцем, хохотнул и присел с нами.
– Где Лайз? – я взяла быка за рога.
– Ушел, но обещал вернуться, – старикан шумно отпил чаю, – через два дня.
Видимо, мое лицо было такое зверское, что он решил дополнить ответ конкретными цифрами. Меня слегка передернуло: мало того, что буду ждать шестого числа по мной же выданному прогнозу, так еще и Амилоту.
– Да уж, ему лучше не задерживаться, – сказала я, и Ромэн размашисто перекрестился. Софа только хмыкнула понимающе и придвинула ближе ко мне тарелку с румяными оладьями.
Несмотря на то, что мы все недавно говорили Светке, меня не покидало одно разрушительное желание. А поскольку после смерти я как-то разучилась отказывать себе в мелочах, отпахав смену в кресле великой предсказательницы, я улизнула из дома и села в автобус. Деньги на проезд честно заработала, лицо скрыла медицинской маской, а длиннющая цыганская юбка и пестрая блузка окончательно превращали меня во что-то странное, но совершенно точно неузнаваемое. По календарю я посчитала, что умерла три года назад, но эта информация никак во мне не отзывалась. Ну, умерла и умерла, все там будем. Тогда зачем я ехала смотреть на свою могилу? Очень хороший вопрос.
Я попала в час пик, возле моего сидения толпился народ, пыхтел какой-то полный мужчина в несвежей рубашке, шуршала пакетами уставшая женщина, на весь салон, перекрикивая радио, кричал ребенок, привлекая внимание бабушки к проносящимся мимо автомобилям. Было душно, сладко пахло чьими-то духами, хотелось чихнуть и послать всех куда подальше. А еще лучше – разбить стекло и выпрыгнуть на воздух. Как же я отвыкла от всего этого! А ведь вроде бы совсем недавно – по моим ощущениям, буквально несколько месяцев назад – я сама так же ездила в набитых битком маршрутках, билась лбом в специальное место над дверью, злилась на тех, кто оттаптывал мне ноги, и топтала в ответ.
Но, по крайней мере, тогда никто не дышал на меня огнем, не сажал в карцер и не кидал в сомнительные порталы. Я усмехнулась, и парень, сидящий рядом и залипающий в телефон, покосился в мою сторону. Я оскалилась, но за маской он все равно не увидел.
– Колонка выходят?! – гаркнул водитель.
– Мне на кладбище! – не менее громко ответила я.
– Не боись, не проедешь! Так колонка выходят?
– У стакана! – оживился парнишка по соседству.
О, этот непередаваемый маршруточный сленг. Парень вышел возле древней пустующей будки ГАИ, в народе тот самый «стакан», черт его знает почему, а я поехала до конечной, в чем тоже была своя загробная ирония. Там автобус встал на отдых, а я перешла через рельсы и вскоре оказалась перед воротами погоста. Налетел неожиданно прохладный ветерок, солнце скрылось за тучами, и мне вдруг расхотелось переходить черту. Так и встала перед распахнутыми чугунными створками, не зная, то ли перекреститься и войти, то ли развернуться и уйти.
А, была не была!
Я решительно пошла вперед и только тогда сообразила, что даже не представляю, где меня похоронили.
– Блин, – буркнула я, – надо было Мориса с собой брать.
Но правда в том, что если бы он узнал о моей затее, то точно бы не одобрил. Я мало что делала втихую от друзей, и червячок стыда копошился в груди. Дома меня определенно будут ждать разборки, и я их заслужила.
Пошла вперед по тропинке, по одну руку от которой высились клены и сосны, постепенно превратившие кладбище в филиал леса, а по другую – более новые захоронения. Логично, что мне надо свернуть туда, но могил было столько, что искать можно до второго пришествия. А тут и солнце, слабо выглядывающее из-за облаков, все ниже клонилось к горизонту, и лучи, пробивающиеся до земли, окрасились рыжим. Они скользили по крестам и памятникам, играли в блестках на новеньких венках, и я подумала – а много ли у меня венков? Носят ли на мою могилу цветы по церковным праздникам? Стало грустно, и я брела, не разбирая дороги, углубившись в лабиринты оградок. Людей мне не встретилось, все ехали с работы домой в обычный будний вечер, и…
И тут у меня кольнуло сердце.
Я испуганно прижала ладонь к груди, но болезненное ощущение быстро прошло. И все же стоило мне пройти чуть вперед, как боль вернулась острыми уколами. Я отступила назад – стало легче. Это уже похоже на игру «горячо-холодно». Я поморщилась, растирая грудину, но ради дела можно и потерпеть. И пошла дальше, превозмогая боль, и чем сильнее и пронзительнее она становилась, тем больше я понимала, что движусь в правильном направлении. Болело там, куда вошел нож Амилоты, и это место стало своеобразным компасом, по которому я выбирала направление, уже не глядя по сторонам.
В глазах потемнело, и я тяжело уперлась ладонями в оградку веселого зелененького цвета. Уф, как хорошо, что я не запомнила ничего с того момента, как Лайз занес надо мной нож, потому что мне сейчас чертовски больно, и едва ли умирать было приятнее.
Подняла голову и покрылась мурашками под взглядом с фотографии на кресте.
– О нет… – простонала я сквозь боль. – Только не это фото!
Я вошла в калиточку, и – о чудо! – болеть перестало. По крайней мере, физически. В остальном же…
В памяти, точно в слезливых мелодрамах, начали проноситься кадры моей безвозвратно ушедшей жизни. Лица, места, обрывки разговоров, отголоски чувств – как кино на перемотке, смысл вроде улавливается, но ничего толком рассмотреть не успеваешь. И снова защемило сердце, но фантомная дыра в нем была совершенно ни при чем.
– Ритка, ты дура, – сообщила я сама себе. – Дурой жила, дурой и померла.
Обрезанный снимок с дня рождения Светки смотрел на меня укоризненно, я вообще нечасто широко улыбалась перед камерой.
– Светка права ведь, а мне столько раз намекали подумать, почему я стала горгоной. А вот смотрю на тебя, тьфу, на себя, и прямо вижу ответ. Сложно тебе, что ли, было быть немного милее? От улыбки зубы не выпадают, а от доброго слова понос не прохватывает. И что теперь твоя хваленая работа мечты? Она тебе, что ли, цветы на могилку носить будет?
Разумеется, мой проникновенный монолог остался без ответа, да и дракон бы с ним. Я и так уже рыдала, как сопля, сняла маску и высморкалась в нее. Жалость к себе достигла пика – и вдруг схлынула. Я скомкала испорченную маску – все равно, судя по автобусу, их уже никто не носит – и сунула в карман юбки.
– А знаешь что? – спросила я себя дерзко. – Мне и так нормально.
У меня появилось то, чего не было в жизни: друзья, которые за мной и в огонь, и в воду, свобода поступать так, как хочется, даже если за это неминуемо накажут, шанс протоптать свою дорожку, а не до конца дней пользоваться проложенными кем-то рельсами. И моя крутость вовсе не в размере зарплаты и социальном статусе.
Я такая, какая есть.
Обратно возвращалась, без преувеличения сказать, обновленной, посвежевшей. Люди в автобусе не обращали на меня внимания, более того, места вокруг пустовали до конца поездки. Я вышла подальше от салона «Мадам Ленорман», но не прошла и половины пути, как под козырьком нужной остановки увидела Мориса, Мию и Рэнди. Ребята смеялись, я слышала их хохот издалека – и на душе посветлело.
