А теперь — вперёд!

Арсен догнал Кузьму и Иваника

Они повернули немного левее, где на фоне утреннего неба виднелся увенчанный золочёным шаром с полумесяцем бунчук. За ними ринулись десятки воинов. Перед ними, шумя и галдя, беспорядочно отступали поредевшие турецкие сотни. На холме, возле шатра, несколько янычар из свиты визиря, заметив, как на них неудержимо катится вал стрельцов и казаков, пронзительно закричали:

— Урусы!

Их крик всполошил визиря и его свиту. Аскеры поспешно садились на коней.

— Ура-а! — вдруг во всю глотку завопил Кузьма Рожков. — Ребята, хватай Кара-Мустафу!

Стрельцы, а их все больше и больше врывалось в прорыв, бросились к шатру. Навстречу им стали разворачиваться лавиной конники. Остро блеснули сабли. Ещё мгновение — и склоны холма обагрятся кровью.

Но свита и стража визиря не приняли боя. Чей-то резкий окрик заставил аскеров повернуть коней назад и, прикрывая всадника в белом тюрбане, умчаться прочь.

Звенигора подбежал к шатру, полоснул саблей по шесту, на вершине которого развевались пучки и косички конского волоса, ленты. С другой стороны рубанул Кузьма Рожков. Шест качнулся и переломился. Бунчук, взметнувшись в бледно-голубом небе, упал на землю.

— Ге-ге, чуть было не поймал визиря за бороду, знаешь-понимаешь! — закричал в восторге Иваник. — Вот был бы ерой, если б привёл его до гетмана и сказал: «Вот, ясновельможный пан гетман, сам визирь турецкий Мустафа! С почтением дарю его тебе…» Гетман от удовольствия щурит глаза, говорит так: «Спасибо, ерой! Чем же вознаградить тебя?» Сказал бы тогда я: «Чем изволишь, пан гетман». А он ответствует: «Дам тебе семь пар волов». А я ему: «Зачем мне семь пар волов? Я и с одной управлюсь на своём поле… Лучше вели, ясновельможный гетман, за верную службу дать железный панцирь и шлем». Удивился бы он: «А для чего теперь тебе?» — «Да как же, пан, поясняю, это будет наилучшая защита от жинкиного макогона[52]. Как только двинется на меня, я панцирь на себя, шлем на голову — и тогда лупцуй, клятая, пока не ослабнешь!..»

Стрельцы захохотали. Те, что порасторопнее, потрошили шатёр визиря. Звенигора и Рожков осматривали с высоты кургана поле боя.

На востоке светало.

Страшный, тревожный крик сотряс турецкое войско. Не видя бунчука над шатром визиря, аскеры и янычары повсюду дрогнули, охваченные смертельным страхом. Значит, правда, что урусы обошли! Правда, что татары бежали! Турецкое войско охватила паника.

Над бужинским полем клубились чёрные дымы. Ржали кони. Стонали раненые. Нарастали протяжные победные крики — «ура!», «слава!».

Турки отступали. Бросая на произвол судьбы раненых, пушки, возы, шатры, табуны скота, они всё быстрее и быстрее катились по степи на юг, к Тясмину, преследуемые победителями. И снова войско падишаха, как в прошлом году, побежало «по спасительному пути отступления».

Это была полная победа!

Арсен на радостях ударил шапкой оземь, завертелся, как мальчишка, на одной ноге, сгрёб в объятия Иваника и Рожкова, крепко прижал их к груди.

— Победа, братья! Победа! Го-го-го-о!.. Бегут турки! Бегут, клятые!..

Он оглянулся кругом. Сколько охватывал взор, огромные волны людей и коней быстро откатывались с приднепровских высот и растворялись в голубоватом утреннем тумане. Уже исчез из глаз всадник в белом тюрбане — визирь Кара-Мустафа, исчезла его свита. Изо всех сил старались не отстать от визиря паши со своими отрядами.

Звенигора представил, как среди этой разномастной и разноликой оравы завоевателей бегут, если ещё живы, Гамид и Сафар-бей, Свирид Многогрешный и тщедушный, бесталанный Юрась Хмельниченко… Связанные на жизнь и смерть с войском визиря, они мчатся вместе с ним без оглядки в серую мглу безвестности… Арсену безразличны теперь и Сафар-бей, и Многогрешный… Гамид! Вот с кем хотелось бы ему встретиться, чтобы скрестить сабли! До сих пор не остыл в его сердце горючий гнев на жестокого и коварного спахию. Да нет! Разве найдёшь его среди этого круговорота? Теперь, должно быть, навеки разошлись их дороги, и судьба никогда не сведёт их на этой бескрайней земле.

Его раздумья нарушил голос Иваника:

— Арсен, айда со мной! Видишь, турки обоз бросили. Будет чем поживиться!

Он первым быстро сбежал с холма и, проворно перебирая маленькими ножками, помчался к покинутому врагами лагерю.

ЖИВЁМ, БРАТ!

1

Возвращался домой Арсен Звенигора вместе со своими хуторянами. Остались позади чигиринские руины, бужинские поля. Впереди, в синем мареве, мерцала серебряная ленточка Сулы, широкие, слегка пожелтевшие луга и знакомый лес под горой. Конь чувствует скорый отдых, прядает ушами и устремляется быстрей вперёд. Но Арсен придерживает его. Ему не хочется удаляться от воза, на котором лежит раненый Роман.

Несколько молодых казаков галопом помчались в хутор, и там уже, наверное, знают о их прибытии — выходят на околицу.

Все торопятся. Подстёгивают усталых коней. Особенно не терпится Иванику. Он впервые в жизни так долго не был дома и скучает по детишкам, да и, что греха таить, по жене. В турецком лагере он успел-таки нахватать разного добра: одежды, посуды, обуви, несколько сабель и ятаганов — и хотел поскорее выложить все это перед своей Зинкой. Ехал с гордым видом и всю дорогу рассказывал односельчанам, как беспощадно он бил турок. Поначалу казаки посмеивались над ним, но когда Звенигора подтвердил, что Иваник действительно спас его от смерти, а капторгу[53] самого визиря лично передал полковнику, примолкли. Одни удивлялись, другие прониклись уважением. Некоторые молодые казаки даже перестали называть его Иваником, а начали величать дядькой Иваном, — таким он с особенным удовольствием рассказывал о своих подвигах.

— И вдруг гляжу — прёт на меня аж пять турок! — заливался он, забыв, что вчера было четыре, а позавчера только три. — Матушки мои! Все чёрные да здоровенные, как бугаи!.. Выставили сабли торчмя — целят человеку прямо в живот… А мне ж надо ещё доглядывать, как там Звенигора и Рожков справляются, тоже, прям сказать, не последние казарлюги! Ведь недосмотри, не дай бог, убьют которого, всю жизнь совесть мучить будет… И тогда я ка-ак размахнусь, да одним махом…

— Всех пятерых? — опережает кто-то серьёзным тоном.

— Да нет, сначала только двоих… Потом, конешно, ещё с одним управился. А те два, как увидели, что шутки плохи, так и дали деру! Только пыль столбом!.. А я — на помощь Звенигоре!.. Смотрю, аж…

Арсен, только краем уха слушавший Иваника, который уже не раз повторял свои побасёнки, снисходительно улыбнулся в небольшие тёмные усы, отросшие за время войны, и поскакал в голову обоза. Сейчас — только спуститься с горы — и Дубовая Балка. За ним поскакали и другие казаки. Позади поспешали погонщики и пешие сердюки.

На околице уже стояла толпа. Увидав казаков, выскочивших на конях из лесу, она всколыхнулась и двинулась навстречу. Послышались крики. Кто-то всхлипнул, заплакал: прискакавшие раньше успели сообщить, кто ранен, а кто и убит.

Звенигора сразу узнал своих. Здесь были все, кроме пана Мартына. «Неужто помер?» — сжалось сердце, но Арсен отогнал тревожную мысль и пришпорил коня.

Навстречу вырвались Златка и Стеша. Как ласточки, метнулись они к нему. Арсен сразу подхватил обеих на руки, поцеловал в тугие, загоревшие на солнце щеки.

— Милые мои!..

Так и ехал с ними до самой толпы, чувствуя, как от радости сердцу тесно в груди. Только когда Яцько схватил коня за уздечку, а мать, вскрикнув, подалась вперёд, опустил девушек на землю, соскочил с коня и очутился в объятиях родимой. К нему теснились, хлопали по плечу, жали руки дедушка, воевода Младен, Якуб.

Если на свете бывает огромное счастье, то вершина его — возвращение воина домой, встреча с самыми дорогими и любимыми людьми. Именно такое счастье испытывал сейчас Звенигора. Видя вокруг себя радостные, дорогие лица, он подумал, что ради этой минуты стоило вытерпеть все: и злоключения в неволе, и тяготы военных походов, и раны, и муки.

вернуться

52

Макогон (укр.) — большей, длинный пест для растирания мака.

вернуться

53

Капторга (турец.) — украшенная драгоценностями коробочка для хранения изречений из Корана.