Я думал, что германских всадников Гай Юлий Цезарь переправит в последнюю очередь, потому что лошади занимают много места, но недооценил консула. Он, видимо, решил, что каждый день пребывания моих подчиненных на Аппенинском полуострове наносит столько ущерба Римской республике и его собственной репутации, что лучше переправить их на противоположный берег как можно быстрее. Что и было сделано. Наверное, сейчас германцы грабят окрестности города Орика, в котором по последним сведениям находился Гай Юлий Цезарь.
Мы прождали еще восемь дни, пока не установилась хорошая погода. Еще во второй половине предыдущего дня стих ветер и выглянуло солнце. Рано утром галеры самого разного размера, военные и торговые, палубные и беспалубные, были заполнены легионерами, «артиллеристами», обозниками, а также верховыми и вьючными лошадьми, волами, мулами и ослами. Осадные орудия и запасы продовольствия были погружены заранее. После чего флот под командованием легата Фуфия Калена отправился в путь.
Меня и моих помощников вместе с лошадьми разместили на тридцатишестивесельной беспалубной торговой галере. Шкипером был пожилой грек со смуглой кожей, приплюснутым носом и черными курчавыми волосами. Кто-то из его предков явно был негром. Время от времени он громко и продолжительно орал на своих матросов и гребцов. Дальше слов дело не шло, поэтому экипаж не обращал на эти крики внимание. Море было спокойным, светило солнце, и я был уверен, что во второй половине дня высажусь неподалеку от города Орик, где сейчас находится армия Гая Юлия Цезаря и он сам. Не тут-то было! Часа через три плавания мы встретили либурну, которая налегке летела к нам. На ней привезли письмо Фуфию Калену от Гая Юлия Цезаря с сообщением, что весь балканский берег моря патрулирует сильный вражеский флот, который поджидает нас, поэтому нам было приказано вернуться в Бриндизиум. Консул сообщит, когда ситуация улучшится, тогда и переправимся. После чего наш флот лег на обратный курс.
Я понял, что ждать придется долго, поэтому снял в Бриндизиуме комнату у пожилой вдовы, чтобы не мерзнуть в палатке в каструме. Это была небольшая коморка, в которой помещалась низкая деревянная кровать и вдоль правой стены был неширокий проход. Входную дверь заменяли две полосы старой воловьей шкуры. За небольшую доплату хозяйка холодными ночами ставила в моей комнате у входа жаровню с коптящими, древесными углями, из-за чего мне постоянно снились пожары. Дюрис спал вместе с рабами хозяйки, пожилой семейной парой, своими соплеменниками.
Почти месяц прошел спокойно, а потом возле Бриндизиума появился вражеская эскадра под командованием Луция Скрибония Либона, дочь которого была замужем за сыном Гнея Помпея. Видимо, не дождавшись нас у балканского берега моря, враги решили, что надежнее будет стеречь у апеннинского. Они расположились на острове напротив бухты, перед этим захватив несколько торговых судов, шедших в Бриндизиум. На их беду на острове были проблемы с пресной водой, благодаря чему моя жизнь стала интереснее, а то уже подумывал отпроситься домой на пару недель.
Ветер дует юго-восточный, со стороны Африки, но такой промозглый, будто с заснеженных вершин Альп. Я прячусь от него за широким, в пару обхватов, буком, тонкая гладенькая серая кора которого будто покрыта испариной. Кстати, люди сейчас, что деревенские, что горожане, когда говорят о дереве, обязательно указывают породу. Просто дерево для них не существует. Даже слово «деревья» употребляют для обозначения группы из разных пород. Бук считается очень полезным. Древесину, которая легко гнется, если распарить, используют для изготовления мебели, музыкальных инструментов. Из орешков давят масло, которое используют и в пищу, и на заправку светильников, или так едят их, перемолов и добавив в пшеничную муку, благодаря чему выпечка приобретает приятный привкус, или, предварительно обжарив, щелкают, как семечки подсолнуха, причем процессы настолько похожи, что я, увидев впервые, подумал, что Колумба опередили. Даже тонкая кора идет в дело: германцы используют ее вместо папируса. Я видел у некоторых своих подчиненных висевший на гайтане амулет из свернутой в трубочку коры бука с рунами, нацарапанными шаманом.
Метрах в ста пятидесяти от меня на берег вылезла носом вражеская либурна. Матросы скинули сходню, по которой спускаются другие члены экипажа с разного размера емкостями для набора воды, а за ними легионеры с малыми щитами. Довольно широкий ручей впадает в море метрах в десяти левее судна. Вода в нем очень вкусная. У нее всего один временный недостаток — холоднющая, аж зубы ноют. Видимо, такого же хорошего мнения о ней и помпеянцы. Они приплыли сюда в третий раз. Первые два мы им простили, потому что не были уверены, что выберут именно этот ручей.
Я достаю из-за пазухи сухую тетиву, неспешно надеваю на лук. Он тихо поскрипывает, неохотно сгибаясь. Давно не стрелял из него по людям. Поправляю зекерон. Вынимаю из колчана стрелу. Древко сухое и отшлифованное, без шероховатостей. Упругое оперение из гусиных перьев словно бы возмущенно фыркает, когда провожу по нему пальцем. Долго жду, когда повернется ко мне спиной центурион в шлеме с поперечным гребнем из конских волос, покрашенных в темно-красный цвет. Натягиваю тетиву. Лук опять скрипит, но теперь уже звонче, радостнее, что ли. Шлепок тетивы по кожаному наручу на левой руке — и стрела, тихо шурша, улетает к цели. Один из легионеров, стоявший лицом ко мне, замечает ее, кричит командиру об опасности. Его предупреждение лишь на доли секунды опережает стрелу, которая, пробив кожаный доспех, влезает в тело в районе левой лопатки. Центурион отшатывается вперед, делает полшага, чтобы удержать равновесие, после чего, прижав руки к груди, наверное, в том месте, где вылез наконечник стрелы, плавно оседает на землю.
Вслед за моей стрелой вылетает еще с сотню других. Это критские лучники на службе у Гая Юлия Цезаря. Им на помощь, выскочив из леса на открытое пространство, приходят с полсотни болеарских пращников. Последних наняли массалийцы для защиты своего города. Когда Массалия была сдана, болеарцы получили расчет у своих предыдущих нанимателей и перешли на службу в нашу армию. Сейчас они убивали своих бывших союзников. Может быть, с кем-то из приплывших на либурне вместе выпивали в осажденном городе, из которого смогла сбежать большая часть судов. Только бизнес, ничего личного.
Тех, что были на берегу, мы выкосили быстро. Точнее, кого-то убили или ранили, а остальные просто попадали ниц, сделав правильный выбор между смертью и пленом. Оставшиеся на либурне попрятались, перебрались в кормовую часть, создавая дифферент на корму. Гребцы зашевелили веслами, пытаясь оттолкнуться от дна, сдвинуть носовую часть судна в воду. Ничего не получалось, потому что сдуру или от нежелания мочить ноги в холодной воде слишком далеко высунулись на сушу. К тому же, часть лучников и пращников заскочила в море, а дно было пологое, и схватилась за весла, не давая ими работать, пытаясь отнять. Гребцы тянули на себя. В итоге началась почти детская возня.
Я подошел к сходне, которую не успели убрать, и крикнул:
— На либурне, сдавайтесь! Убивать не будем! Если не сдадитесь, поднимемся на борт и перебьем всех!
Мне пришлось повторить заманчивое предложение еще два раза, пока с судна кто-то, имевший сиплый голос, не прокричал в ответ:
— Поклянись богами, что не убьете!
— Клянусь сразу всеми римскими богами! — запросто выдал я.
Мы действительно не собирались убивать пленных, потому что Гай Юлий Цезарь запретил. В этом он сильно отличался от наших врагов, которые никого не щадили. Поэтому нам сдавались легко и быстро, а им — очень редко. Правда, если что-то пойдет не так и пленных все-таки придется ликвидировать, спроса с меня, безбожника, никакого.
— Гребцы и матросы остаются на либурне, а все воины без оружия и доспехов спускаются на берег по одному! — приказал я.
Ждать пришлось минут пять. Предполагаю, что снимали доспехи. Затем по сходне начали спускаться легионеры и стрелки. Последние, включая катапультистов, все были перегринами. Вспомнил себя в этой роли. Тоже, наверное, имел бы кислую рожу, если бы так влип. К тому же, когда стоишь без доспехов и оружия перед оснащенными врагами, чувствуешь себя даже нелепее и уничижительнее, чем голый перед одетыми. Их было тридцать девять человек. С учетом погибших явный недокомплект. Так что слухи о том, что все моряки верят в победу Гнея Помпея, явно распускаются им самим и его холуями. В армии потенциального победителя не бывает свободных мест на таких должностях, где риска мало, а к ним сейчас у помпеянцев относились все флотские, потому что у нас военных галер практически нет, о морских сражениях можем только мечтать.