Долгопят

Задачи спасения и охоты долгопяты решили радикально: они стали очень быстрыми прыгунами. Десяти-пятнадцатисантиметровый долгопят легко прыгает на два метра в длину, а если его хорошенько мотивировать, то и на пять с половиной. Для таких подвигов больше– и малоберцовые кости срослись, пяточная и ладьевидная кости в стопе невероятно удлинились в цевку, а длинные пальцы заканчиваются присосками, чтобы приклеиваться к ветвям. Долгопяты – самые хищные среди всех приматов, даже хищнее эскимосов. Главная их добыча – кузнечики, но это очень суровая добыча, ведь в тропиках кузнечики запросто могут быть размером с самого долгопята, да ещё снабжены мощными жвалами и усеяны шипами.

Чтобы засечь жертв, долгопяты имеют очень чуткие уши и огромные глаза. Каждый глаз в отдельности больше долгопятового мозга (который, кстати, не имеет извилин), так что череп в основном состоит из глазниц. Маленькие мышцы уже не могут ворочать огромные шары глаз, поэтому долгопяты вертят шеей: в каждую сторону голова поворачивается на 180°, а суммарно – на 360°! И это при том, что долгопят выглядит крайне сутулым, с плотно вжатой в плечи головёшкой. Такой способности нет больше ни у одного примата. Для таких чудес шейные позвонки долгопятов очень хитро устроены: первый шейный позвонок-атлант крайне широк, чтобы спинной мозг не пережимался, а на втором позвонке-эпистрофее и последнем седьмом шейном суставные поверхности скошены, а тела шейных позвонков соединяются не банальными межпозвоночными дисками, а псевдо-суставами.

Правда, есть в долгопятовом голововерчении и некоторый минус: среди местных жителей ходит поверье, что, ежели встретить в джунглях долгопята, от его лупоглазого взгляда голова начнёт вертеться и отвалится. Дабы этого избежать, суеверие предписывает убить долгопята. Так идиотская басня ставит несчастных зверушек на грань вымирания. Благо, в нынешнем мире коммерции беречь долгопятов, показывать их туристам и зарабатывать на этом деньги гораздо выгоднее, так что и на Филиппинах, и в Индонезии долгопятовые парки спасают и зверей от местных жителей, и местных жителей от нищеты.

Зубы долгопятов очень примитивны по строению и при этом прогрессивны по зубной формуле, то есть по числу зубов в каждом классе. Верхние моляры трёхбугорковые, а нижние чётко разделены на два трёхбугорковых сегмента – передний тригонид и задний талонид. Подобное строение типично для пургаториусов и тупай, но не встречается больше ни у каких современных приматов. При этом в каждой половинке нижней челюсти сохраняется лишь один резец, а премоляров и сверху, и снизу всего по три.

Некоторые виды долгопятов весьма общительны и бодро сигналят другу другу в ультразвуке (люди этого не слышат, для нас долгопяты просто «зевают»), другие практически одиночны.

Собственно, этим странным сочетанием архаичности, прогрессивности и специализации долгопяты и прекрасны! Потому-то раньше их обычно включали в полуобезьян, сейчас чаще – в обезьян, а по факту они зависают между, имея собственную неповторимость. И опять же, не стоит забывать, что нас на планете один вид, а долгопятов – больше десяти. Долгопяты успешны. Хорошо быть долгопятом!

И галаго с потто в Африке, и лори с долгопятами в Азии могут позволить себе архаичность, поскольку тамошние условия очень незначительно изменились за многие миллионы лет. Тропические дождевые леса, расположенные на экваторе и около него, на зависть стабильны. Хочется оказаться в эоцене? Поезжайте на Калимантан. В раннем миоцене? Прямая дорога в Либерию, Камерун и Конго.

Наше решение эоценовых сложностей – история ранних омомисовых и первых истинных обезьян. Тут ключевые Великие Предки – китайские декоредон Decoredon anhuiensis из среднего палеоцена и архицебус Archicebus achilles, скакавший по ветвям 55–56 миллионов лет назад, строго на границе палеоцена и эоцена. Про декоредона мы почти ничего не знаем, от него сохранились лишь одна верхняя и одна нижняя челюсти. Зато от архицебуса есть целый скелет. Архицебус прекрасен очень большой древностью, примитивностью и генерализованностью, то есть отсутствием специализаций. Именно поэтому он идеально подходит на роль общего предка омомисовых приматов, а стало быть, – и долгопятов, и обезьян.

Хвост архицебуса вдвое длиннее тела выдаёт прыгучесть, но берцовые кости были несросшимися, в стопе пяточная и ладьевидная кости не очень-то и удлинены, а на пальцах, скорее всего, не было никаких присосок. Его мордочка далеко не такая маленькая, как у долгопятов, а глазницы – совсем небольшие. Набор и строение зубов архицебуса идеальны для развития всех более продвинутых приматов; в частности, у него имелись все четыре пресловутых премоляра. Конечно, важнее не число, а тонкая морфология зубов и скелета, так и они у архицебуса идеально-предковые.

Неспециализированность позволила потомкам архицебуса развить самые разные адаптации. С него начинается большая группа эоценовых приматов – омомисовых. Они не столь многообразны, как плезиадаписовые и адаписовые, но тоже весьма многочисленны. Ближайшими потомками архицебуса были очень раннеэоценовые и очень примитивные омомисовые – индийские вастаномисы Vastanomys gracilis и V. major, китайские баатаромомисы Baataromomys ulaanus и тейярдины Teilhardina asiatica, североамериканские T. brandti, T. magnoliana, T. tenuicula, бовномомисы Bownomomys americanus и B. crassidens, европейские Teilhardina belgica. Классические омомисовые эпохи их расцвета – среднеэоценовые омомисы Omomys и некролемуры Necrolemur. Они были уже очень похожи на долгопятов, например, у них срослись берцовые кости, только морда была побольше да глазницы поменьше. Многие, например, мелкий бовномомис Bownomomys crassidens, средний стригоризис Strigorhysis bridgerensis и полукилограммовый анаптоморфус Anaptomorphus westi, в отличие от долгопятов, были фруктоядными.

Дольше всех – до границы эоцена и олигоцена – продержались микрохериды, в частности, европейские псевдолорисы Pseudoloris godinoti, а в египетском Файюме какой-то неопределённый омомиид анаптоморфин дотянул аж до середины олигоцена.

Как водится, специализированные формы либо вымерли, либо стали ещё более специализированными долгопятами, а задолго до этого момента какие-то самые невзрачные и никакущие омомисовые весьма быстро изменились и вышли на следующий уровень, став истинными обезьянами – антропоидами.

Главным поводом для дальнейшей эволюции, как обычно, послужили климатические изменения. Примерно в середине эоцена началось похолодание, причём шло оно рекордными темпами. По большому счёту, с небольшими перебоями оно продолжается и поныне и не собирается останавливаться. 34 миллиона лет назад очередной резкий обвал температур ознаменовал начало олигоцена – первой эпохи кайнозоя, когда на планете появились ледяные шапки Антарктиды. Количество свободной воды в гидросфере уменьшилось, началась аридизация – осушение. Меньше воды – меньше деревьев. Для тогдашних экосистем такие пертурбации были фатальны. Тропические дождевые леса заменялись не только на более сухие леса, но даже на саванны. Коли много воды ушло в ледники, уровень океана понизился, многие земли, бывшие ранее изолированными друг от друга проливами и морями, теперь соединились. По более открытым пространствам начались усиленные миграции. Фауны стали смешиваться, экосистемы стали чуть более однообразными. Конкуренция обострилась, тем более, что ресурсов в более холодном климате становилось всё меньше. С другой стороны, усилилась зональность, поскольку условия на севере стали отличаться от южных.

Больше всего пострадали северная часть Евразии и Северная Америка, так как они велики и находятся на высоких широтах. На континентальных просторах влажные леса стали заменяться травянистыми привольями.