Чинсоп выглядел измученным. Он решил сам оплатить обучение в университете и теперь разрывался между работой в службе доставки и круглосуточном магазине.

– Просто не выспался.

Чинсоп пошел в отца: с добрыми глазами, худощавый, почти равнодушный к еде. Даже за ужином он поднимал палочки лишь пару раз, чтобы перехватить что-то из салатов.

– Если тебе так трудно, увольняйся. Я что-нибудь придумаю.

– Не волнуйся. Я еще успеваю подать заявление на восстановление. Когда получу зарплату, сам разберусь, что делать.

Губы Чинсопа потрескались. Отросшие волосы, намокавшие от пота и высыхавшие по несколько раз за день, прилипли к шее. От концентрации обезболивающего спрея, которым пропах сын, у меня заслезились глаза.

Когда дети легли спать, я принялась упаковывать вещи: старый спортивный костюм, впитывающие трусы, носки, расческа, пробники косметики, зубная паста и щетка, галеты для экстренного перекуса, салфетка для очков, зарядка для телефона, таблетки для снижения холестерина и другие мелочи. Обычно я засыпаю, едва голова коснется подушки, но сегодня мне удалось ненадолго задремать только под утро, когда Чинсоп уже собирался на работу. Проводив Чину в школу и несколько раз проверив, что перекрыла газовый кран, я вышла из дому. Как только я с сумкой в руках оказалась внизу, мне коротко посигналила серебристая машина.

– Ой, давно ждете?

На часах было только семь, но мужчины, похоже, спешили.

– Нет, только приехали.

За рулем сидел Пак Тхэсан. Сзади, лежа на боку, спал вчерашний парень из офиса. Устроившись на переднем сиденье, я положила сумку в ноги. Впервые после смерти мужа я ехала в машине. Пак Тхэсан был хорошим водителем. Он спокойно выехал из тесного района. Сидя в автомобиле, который чинно двигался по своей полосе, никому не сигналил и никого не подрезал, я подумала: наверняка Пак Тхэсан, как мой муж, много лет назад попал в ужасную аварию, однако ему посчастливилось уцелеть, и теперь он живет с непреклонным желанием доказать что-то этому миру.

Вскоре мы приехали в деревню Янпхён и остановились около сдаваемого внаем коттеджа с большим двором.

– Выходите, пожалуйста. Давайте я понесу сумку.

Пусть я и немолода, но от мысли, что окажусь в доме наедине с мужчинами, мне было неловко. Тем не менее они обращались со мной как с мамой или старшей сестрой, не позволяя себе вольностей ни словом, ни делом.

Не успели мы распаковаться, как Пак Тхэсан достал из багажника подушку размером с человека, прислонил ее к стене и принялся учить меня, как распороть живот одним движением руки.

– Дорогая Ынок, человек отличается от коровы или свиньи. Некоторые думают, что убийцами становятся только болваны с темным прошлым, но это далеко не так. Убийца – это несертифицированный врач. Когда я учился искусству ножевого боя, то начал с изучения анатомии. Но поскольку вы уже знаете базу, я сразу перейду к сути.

Хотя Пак Тхэсан казался тучным, он, немного переведя дух, с невозмутимым лицом вынул нож и проворно вспорол брюхо огромной подушки. Остро заточенный нож взрезал синтетическую ткань с изображенными на ней крупными звездами. Директор сделал это с такой легкостью, будто окунул руку в воду или пустил по ветру мыльные пузыри. Подушка некоторое время оставалась неподвижной, Пак Тхэсан же развернулся и ушел на кухню. Как только он скрылся из виду, подушка повалилась вперед, извергнув белые ватные внутренности. По словам Чунги, Пак Тхэсан настолько искусно владеет ножом, что его даже звали на работу в Японию.

– Это не то же самое, что освежовка!

Так между собой мы, мясники, иногда называли разделывание туши. Проделанное Пак Тхэсаном сильно отличалось от того, чему учил меня господин Лим из Мачжандона. Когда набьешь руку, то разделываешь мертвое животное на части в соответствии с их назначением чисто автоматически. По необходимости мы меняли ножи, а если работы скапливалось слишком много, то звали младших коллег по цеху, чтобы снять пленку с мышц или разрезать сухожилия. Но убийца действует один с начала и до конца. Ему не поменять нож посреди процесса и не попросить коллег подсобить, если вдруг почувствует, что сам не справляется. У убийцы есть только один шанс, и в случае провала он труп.

Я смотрела на Пак Тхэсана со смесью благоговения и ужаса. Видимо, заметив это, он добродушно рассмеялся:

– Я тут кое-чего прикупил. Давайте поедим, а потом закончим с занятием.

Вместе мы приготовили обед. Чунги промыл рис, Пак Тхэсан запарил пророщенные соевые бобы. Я развела соевую пасту водой, чтобы приготовить бульон, добавила в него шпинат и запаренные ростки для смягчения вкуса. Сварила суп из кимчхи со свининой, замариновала лук с огурцом в кисло-сладком соусе и потушила говядину с пророщенным машем. Кастрюля супа, в которой поочередно орудовали три ложки, быстро опустела. Никто из нас троих не употреблял алкоголь и не курил, зато в тот вечер под рассказы о подвигах Пак Тхэсана мы выпили литров пять апельсинового сока.

В ту ночь мне приснилось, что я стою без ножа в мясной лавке, полной покупателей, и не знаю, как выкрутиться. Три килограмма вырезки, килограмм двести граммов фарша, пять килограммов ребрышек – все это надо продать, а я не могу. Я топнула ногой, в ту же секунду тихо открылась дверь лавки, и вошел мой покойный муж. Он был молодым и здоровым, а не изможденным, как в последние годы жизни, – похож на нашего Чинсопа в его нынешнем возрасте. Супруг раздвинул толпу и подошел ко мне. В оцепенении я протянула к нему руки. Я хотела сказать ему «папочка наш», но не смогла произнести ни звука. Он понимающе улыбнулся, вынул что-то из кармана кофты и протянул мне. Это оказался очень маленький нож, примерно с палец длиной. Таким не то что мясо, даже чокопай не разрежешь! Я взяла нож и от обиды закричала на мужа. Тогда нож в моей руке увеличился вдвое. Потрясенная, я крикнула еще раз. На этот раз нож стал размером с ладонь. Когда я собиралась крикнуть снова, надеясь, что нож достигнет подходящих для разделки мяса размеров, муж обратился ко мне: «Ынок, давай вместо мяса нарежем этим ножом фрукты. Мне не нравится запах мяса. Какой пример ты подаешь детям? Хватит уже разделывать туши».

Я так разозлилась, что подскочила в постели. Муж ни разу в жизни палец о палец не ударил, чтобы мне помочь, а теперь, когда я практически нашла способ обеспечить детям достойное будущее, он еще и недоволен? А уж спрашивать, какой пример я подаю детям, учитывая, что сам он безответственно сбежал на тот свет, словно пересел на другой автобус, и вовсе нелепо. От запрета мужа у меня только прибавилось решимости.

Весь день Пак Тхэсан объяснял мне, как зарезать человека, как подкрадываться, как отличать тех, кого я должна убить, от тех, кого убивать нельзя. Я тщательно записывала все в блокнот, который мне выдали в страховой компании, только использовала иные формулировки: так «заказчик» стал «клиентом», «цель убийства» превратилась в «мясо», само «убийство» обозначалось как «разрез», «заказное убийство» – «продажа», а «анализ данных» – «покупка», ну и так далее. Нельзя было допустить, чтобы дети, если вдруг обнаружат блокнот, что-то заподозрили.

Моим первым заказчиком был одноглазый мужчина за шестьдесят, который носил толстую золотую цепь и кольцо с огромным янтарем. Едва зайдя в офис, он велел Чунги вместо кофе принести зеленый чай в бутылке и пачку сигарет «Эссе чейндж». Затем, пропустив мое приветствие мимо ушей, уселся на диван и широко расставил ноги. Его зрячий глаз был затуманен, как у моего покойного мужа.

– Это госпожа Сим Ынок, она займется вашим делом, – представил меня Пак Тхэсан.

Мне показалось, Одноглазый разочаровался, узнав, что нанятый им убийца – женщина, да к тому же нерасторопная и в возрасте. Как раз в этот момент вернулся Чунги с бутылкой зеленого чая и пачкой сигарет.

– У вас здесь молодежь киснет, а вы… – Одноглазый закурил, и Чунги быстро включил очиститель воздуха.

– Пожалуйста, доверьтесь мне. Все будет сделано безупречно. Для агентства «Смайл» это вопрос жизни и смерти.