— Бей их, братцы! — хрипел унтер Горелов и первым полез на склон.

Винтовочные выстрелы слились в один залп. Один из солдат, прущий в первых рядах, поскользнулся и покатился вниз. Лишь битое стекло вкрадчиво звякнуло в доме напротив. На вершине зазвучали встревоженные немецкие голоса. Грач же не мог стрелять. Спины с ранцами и деревья заслоняли врагов. Этот внезапный штурм казался ему настолько дурацкой затеей, что он даже не полез вслед за подразделением. Забился в дверную нишу ближайшего здания и взял на прицел перекрёсток, где сгрудилась ещё одна группа немцев, обстреливающая взвод практически с фланга.

Именно они и стали целью для Грача. Но прежде пришлось спешно перезаряжать винтовку, слушая, как пули щёлкают о стену и дорожный гравий.

Тридцать с лишним мужиков в зелёных рубахах стремительно, в едином порыве вскарабкались на бугор, оставив на склоне троих. Улица погрузилась в стрелковый хаос, смешались германские и русские крики, в которых звучали ярость и боль.

Абстрагировавшись от суматохи, Грач сосредоточился. Руки моментально окрепли, и вскоре три немецких трупа дополнили пейзаж провинциального города и счёт поражённых целей. Один из них был в портупее. Офицер. Таких Грач выискивал в первую очередь. Остальные попятились, укрываясь от разящего снайперского огня. На отходе он спешно зацепил ещё одного, но как будто не смертельно.

Тел на улице прибавилось. Напротив Грача поперёк дороги застыл на боку покойник в серо-зелёной форме. Рядом с ним лежал другой, положив на мёртвого товарища винтовку и уткнувшись лицом в гравий. Грач редко наблюдал результаты своей работы вблизи, но здесь они предстали у него перед носом во всей красе. Чуть дальше устроились в разных позах ещё трое германцев.

Совсем молодой немец с бледным, печальным лицом лежал на спине, на своём ранце и что-то заунывно повторял. Кровь на его мундире растекалась тёмным пятном. Грач хотел его пристрелить, но было некогда. Выбравшись из ниши, он пробрался вдоль дома до самого перекрёстка, на котором уже оказались некоторые из наступающих, стремительно перевалившие через бугор. Занял позицию возле углового дома, запихнул в своё оружие новую обойму и быстрым огнём заставил укрыться вражеский отряд из десятка человек, отступивший по улице к центру.

Молниеносная атака четвёртого взвода закончилась успехом. Девять пленных немецких вояк безоружные жались к глухой, каменной стене и с опаской смотрели на обступивших их русских воинов, численность которых тоже сократилась. Удивляясь тому, как безрассудная солдатская храбрость решила исход этого меленького сражения, Грач стоял на углу и наблюдал то за улицей, то за подручными Горелова, как те бесцеремонно обыскивали пленных, вытряхивая вещи из добротных кожаных ранцев и обшаривая карманы зеленовато-серых мундиров. Брусчатка вокруг быстро оказалась закидана солдатскими принадлежностями, часть которых сразу же забрали себе «приближённые» взводного. Прочих до добычи не допускали.

У одного из сдавшихся — крепкого усатого унтер-офицера — Вася вытащил из кармана фотокарточку.

— Твоя баба? — нахально заявил Вася, ткнув в лицо пленному. — Ничего такая. Я бы её того, хохен-чпохен.

Немец насупился, попытался отобрать снимок.

— Но-но! — Вася отстранил руку с карточкой. — Моё теперь. Трофей!

Немец не сдался, опять потянулся, на этот раз настойчивее и грозно заговорил.

— Да что ты с ним возишься⁈ — возмутился стоявший рядом Горелов. Он держал в руке банку с консервами и ей с размаху заехал германцу в нос. — Вот тебе, харя! Ещё драться удумал? Сдался, а теперь лапы распускаешь? Вот тебе, вот тебе!

Железная банка опускалась на лицо и голову вражеского унтера, его каска упала, глухо стукнувшись о мостовую, а немец совсем разъярился и бросился в драку. Короткая стычка закончилась тем, что высокий солдат Игнатьев — один из «приближённых» Горелова — подскочил и с размаху воткнул штык в живот разбушевавшегося пленника. Тот засипел, стал ловить ртом воздух, упал вначале на колени, а потом — лицом в камни мостовой. Тело ещё долго хрипело и подрагивало.

— Тьфу, супостат, — плюнул Горелов на проткнутого немца и крикнул: — Так, Вася, Игнатьев, отведите этих в тыл.

— А тыл — это куды? — спросил Вася. — На вокзал, что ли, или чо?

— Куды-куды… Откуда мы пришли, там и тыл, дурья башка, неужто непонятно?

— А, понял… Так, германы, стройсь, что ли, — обратился Вася к пленникам. — Давай, давай, ну! — он пихнул в плечо одного, другого, и немцы зашевелились, сообразив, что от них требуется.

Грача отвлекла подозрительная суета на улице в стороне главной площади. За стоящей на обочине телегой прятались вражеские солдаты. Он присел на колено и, тщательно прицелившись, выпустил пулю под телегу. Один повалился с простреленной ногой. Остальные схватили пострадавшего и потащили. За угол дома они заволокли уже труп: вторая пуля доделала дело.

Артиллерия больше не потрошила город, отдалённая ружейная перекличка шла вяло, словно устав от бешеной интенсивности. Бой утихал, разносясь по окрестностям последними отзвуками, проплывая серым туманом над крышами.

Игнатьев и Вася погнали группу безоружных немцев в обратную сторону, четверо бойцов пошли собирать пострадавших, прочие заняли перекрёсток. На дороге и склоне бугра отдыхали трупы и ворочались раненые. В крыше одного из ближайших зданий чернела рваная дыра от снаряда. Уютная улица тихого городка обезобразилась первыми мазками войны.

Грач мало размышлял о недавнем происшествии с пленным, он думал о другом. Мозг строил планы, глаз ощупывал каменные стены и мутные окна. В тихо ноющей от боли голове шевелились мысли о том, какую часть города заняли немцы, осталась ли под контролем русских главная площадь, не обойдёт ли враг с тыла. Подумывал отправиться на разведку или опять засесть на водонапорной башне, которая всё так же непреклонно торчала над крышами ближайших зданий, но понимал, что Горелов — это не Семёнов, не отпустит.

И всё же приходили обнадёживающие мысли, что фронт надолго завязнет под Хохенштайном, и тогда можно будет заняться нормальной снайперской работой: обустроить наблюдательные пункты и спокойненько выслеживать неприятеля, а не носиться туда-сюда, как оглашенный, то и дело пускаясь в штыковые атаки.

Однако надежды могли оказаться тщетными. Грач ничего не слышал про сражение у Хохенштайна (даже если оно действительно произошло в том или ином виде), но зато знал про отступление из Восточной Пруссии в августе и про разгром тринадцатого и пятнадцатого корпусов. Он понятия не имел, насколько отличается течение событий в этом, по всей видимости, параллельном мире, но сильно сомневался, что в одиночку убил достаточно немцев, чтобы это кардинально изменило ход сражения. Значит, худшее впереди.

Привели раненого русского солдата. Ему пуля прошила руку от ключицы и почти до локтя. Ещё одного принесли и положили на дорогу. Он еле дышал. Третий пришёл сам, держась за лицо, из которого хлестала кровь, забрызгав рубаху и свёрнутую шинель. Из-за раздробленной челюсти несчастный даже говорить не мог, только мычал.

Свободные бойцы занялись перевязкой товарищей. Грач и ещё несколько человек, застолбив позицию на перекрёстке, прикрывали. Горелов же с оставшимися тремя «приближёнными» стал ломиться в угловой дом, видимо, решив, что раз в бою наступила пауза, можно продолжить заниматься внеплановой фуражировкой. Только было сомнительно, что остальному подразделению что-то перепадёт. Тем временем желудок всё настойчивее просил еды, а в мышцах появилась характерная голодная слабость.

Вскоре из разграбляемого дома вышла пожилая пара и, оглядывая со страхом на сгрудившихся вдоль улицы суровых, чумазых, потных мужиков с винтовками, спешно поковыляла в сторону ратуши.

— Эх, стариков гоним, — вздохнул Алпатов. Этот грозный с виду, крепкий бородач отличался на удивление жалостливым нравом. — Куды им идти-то?

— Нехай идут подальше, — махнул рукой Филимонов. — Тут вон стреляют. Не ровен час, убьёт шальная пуля.