«Искупи свою жизнь кровью, искупи свою жизнь… — повторял он. — Иначе — забвение, иначе — пустота…»

Грач хотел спросить, кто с ним разговаривает, и что значит эта чепуха, но слова не могли покинуть охваченный тьмой разум.

И вдруг он обнаружил, что летит, и ощущение полёта охватило его острым восторгом. Словно птица, он взмыл под облака и парил над землёй, погребённой в вечерней тени. Он видел дороги, занятые людьми и обозами, видел, как среди лесов и полей скапливаются сотни солдат, отдавшихся на произвол судьбы, как на их пути раскинулись лагерями вражеское войско. Он наблюдал сверху, как засели на лугу стальными чудовищами тяжёлые гаубицы, уставившись стволами в небо, а конные отряды сновали по просторам. Он парил, недосягаемый для земных бед, он был свободен…

— Батальон, подъём! — ворвался в этот счастливый, вольный полёт непривычно-спокойный голос капитана Маслова. — В две шеренги становись!

Грач открыл глаза, отодрал своё отяжелевшее тело от примятой травы и вместе со всеми встал у дороги в сгущающихся сумерках. «Странный сон, — думал он. — Такой живой. Не помню, чтобы снилось подобное. Хотя… что я вообще помню?» Однако самочувствие как будто улучшилось, притихла боль, прояснился разум.

— Батальон, смир-но! — приказал Маслов, и согнутые солдатские плечи с трудом расправились. — Вольно. Итак, довожу до вашего сведения. Мы находимся в окружении. У нас нет ни еды, ни патронов. Все дороги перекрыты, сообщения со штабом корпуса отсутствует, возможности наладить подвоз боеприпасов нет. Поэтому, в связи с бессмысленностью дальнейшего сопротивления и во избежание неоправданных потерь, командованием было принято решение сдаваться в плен, — капитан окинул взглядом собравшихся. Пожёванный и усталый, с забинтованными головой и плечом, он до сих пор каким-то чудом хранил горделивую офицерскую выправку. — Но также известно, что русская граница находится в десяти вёрстах отсюда, а дальше стоят наши полки. Если есть добровольцы, желающие идти на прорыв, можно организовать отряд. Мы с поручиком Данишевским сами будем выходить из окружения этой ночью. Кто хочет с нами, два шага вперёд.

Вышли Горелов, его приятель рослый Игнатьев и ещё шесть человек. Шагнул вперёд Грач, а вместе с ним — Данила. Капитан окинул взглядом добровольцев и кивнул:

— Хорошо. Выступаем ночью, когда полностью стемнеет. Старший унтер-офицер… Как твоя фамилия?

— Горелов, ваше выскобродие! — гаркнул унтер.

— Да, Горелов. Бери на себя командование, готовь людей, собери с остающихся патроны, сколько сможете унести. Пусть все поужинают, если найдут чем, и отдохнут. Нам предстоит тяжёлая ночь.

В ночном лесу было темно, как в гробу. Луна выбралась из-за туч, желтея тусклым пятном в бесконечной выси, но под пологом древесных крон царил мрак, сквозь который продиралась разреженная группа солдат, взявшихся испытать судьбу этой ночью. Предательски позвякивала амуниция, хрустели ветки под ногами, и далёкий звук ружейной перестрелки бередил души тягостным предчувствием.

Потерянные, застрявшие на чужбине остатки армии в последнем рывке выпрыгивали из затягивающейся петли, пробивались штыками в голодных, обречённых атаках, лишённых единого руководства. Они стремились домой, в родные земли, но не всем было суждено дойти.

Набралось более шестидесяти человек, пожелавших выходить из окружения вместе с Масловым — не только из первого батальона, но и из других подразделений третьего полка, обнаруженных капитаном среди сгрудившейся в лесу толпы.

Нашлись и такие, кто вначале хотел сдаваться в плен, но потом передумал по тем или иным причинам. Одним из них был ефрейтор Филимонов. Его загрызла совесть, и он, поддавшись её укорам, присоединился к тем, кто отправился на прорыв, хотя прекрасно понимал, чем это может закончиться. Изменил своё решение и младший унтер Кузнецов вместе с пятёркой человек из его взвода. Не захотели прослыть трусами. Отдохнули, набрались сил и подумали, что сдюжат.

Из офицеров третьего полка, кроме Маслова и поручика Данишевского, пошли ещё один поручик и штабс-капитан из нестроевой роты — крупный, бородатый мужчина с густой копной слипшихся волос. Он-то и рассказал Маслову, а тот донёс до личного состава, что штаб полка вместе со знаменем выскочил из окружения ещё прошлым вечером, пройдя в юго-восточном направлении. Тогда ещё оставались пути к отходу, сейчас — нет.

Грач пытался вытащить из памяти хоть какие-то сведения об этом сражении, но ничего конкретного в голову не приходило. Он прекрасно знал про окружение второй армии, а точнее, двух центральных корпусов, тринадцатого и пятнадцатого, задохнувшихся в кольце врагов, тогда как фланговые отступили без серьёзных боёв, с минимальными потерями. Однако подробности от него ускользали.

Если штабс-капитан говорил правду, значит, знамя спасли, значит, минимум один полк из тех, кому не повезло попасть в окружение, не погиб. А, возможно, не только третьему, но и другим полкам удалось вырвать свои остатки из стальных клещей. И всё благодаря чему? Неужели тому единственному дню, когда батальон задержал наступление германцев, заставив тех стянуть дополнительные силы к Хохенштайну, вместо того, чтобы рваться в охват фланга?

Но Грач мог лишь предполагать, что должно было произойти и какие изменения случились в той версии Вселенной, куда он угодил. Мог только догадываться, какую роль сыграл он сам в этих событиях, и как повлияло на ход боевых действий уничтожение лишних сотни-полторы немцев, которых ему довелось выкосить за три дня из всех видов оружия. Возможно, в том бою погиб кто-то, кому не следовало, кому в будущем предстояло сделать нечто значимое, или, наоборот, выжил тот, кому предназначалось гнить в сырой земле. И так по крупицам мелкие изменения будут накапливаться, нарастать, как снежный ком, и кто знает, не снесут ли они в конечном счёте локомотив истории со знакомой колеи в бездну неведомого.

Впрочем, нельзя было игнорировать волю огромных народных масс, сильных мира сего и всемогущую экономику, которая определяла очень и очень многое в развитии цивилизаций. Не всё можно было изменить по щелчку пальцев или нажатием спускового крючка.

Да и не собирался Грач ничего менять в течении событий, он не планировал участвовать в глобальных процессах, а просто хотел заниматься своим делом, поскольку считал, что в любом другом месте, в отрыве от своей профессии, его ждёт лишь пустота бесцельного существования. Кому нужен на гражданке чокнутый вояка? К тому же он не привык смотреть в лица людей иначе, чем через перекрестье оптического прицела. Только с винтовкой в руках он чувствовал полноту бытия.

Поэтому в сложившихся обстоятельствах для него были приемлемы лишь два варианта: либо продолжать свою личную войну, либо в очередной раз погибнуть с оружием в руках.

Башка продолжала назойливо ныть, но головокружение прекратилось, тело отдохнуло за вечерние часы и уже не так сильно тянулось к земле, как днём. Уменьшился и вес поклажи на несколько консервных банок: перед выходом Грач и Данила раздали часть провианта остальной команде. Многие из тех, кто дожидаясь в лесу плена, догрызли последние сухари и теперь хотели только одного: поесть. Себе Грач оставил минимальный двухдневный паёк, да и то это перестраховался, поскольку выйти из окружения планировали чуть ли не к утру.

Справа за деревьями звучали разговоры на немецком. Там находились то ли дорога, то ли бивак. Враг стоял совсем близко, но он не видел тех, кто пугливыми тенями крался мимо него сквозь заросли. Однако каждый громкий шорох, каждый хруст бил по надорванным нервам. Грачу так и чудилось, что отряд вот-вот обнаружат.

Заросли, поляна, потом — снова заросли. Люди шли, словно слепые, сквозь стену тьмы. Выбрались на опушку леса. Перед ними раскинулось поле, вдали виднелись огоньки то ли очередной деревни, то ли военного лагеря. Капитан расстелил на земле мятую, надорванную карту, достал компас и фонарик и попытался сориентироваться на местности. Возле него собрались офицеры и унтеры, и Грач незаметно затесался среди них, чтобы видеть всё собственными глазами.