Исход такого противостояния, казалось, был предрешён. Но с обеих сторон от прорыва воздвиглись дома, превращённые в опорники, и там тоже сидели солдаты. Чтобы до них добраться, противнику пришлось бы лезть в окна или в пролом стены, и стремительный пехотный натиск в данном случае не сработал бы. Только это и спасало. «Фланкирующий огонь. Нужен плотный фланкирующий огонь», — вертелось в голове Грача. Поэтому он и закричал подпоручику, чтобы тот обратил внимание на фланг.

Семёнов, засевший внизу вместе со взводом Кузнецова, быстро сообразил, что от него требуется. По его приказу часть защитников дома переместилась к окнам и обломкам стены на другой стороне и открыли бодрый огонь по перебравшимся через окоп германцам.

Стрелять во фланг наступающей цепи в некоторой степени было проще, поскольку пули летели вдоль строя, но для Грача, наоборот, задача усложнилась. Если до этого он целился в людей, идущих ему навстречу, то теперь приходилось ловить на мушку тех, кто двигался мимо него.

Времени было мало. Враг прорывался к улице, а резерва не осталось: четвёртый взвод так и не вернулся с перекрёстка и, возможно, погиб под артиллерийским огнём. Волна серых кителей хлынула в образовавшуюся брешь, как вода в пробоину, грозя утопить утлую посудину спешно выстроенной обороны. Грач уложил одного немца, но потом на нервах засуетился, и две пули истратил впустую. Начал торопиться и делал ошибки, да ещё и слишком медленная винтовка со скользяще-поворотным затвором совсем не подходила для подобного рода задач. Она годилась для редкой стрельбы на дальней дистанции, но никак не для непосредственной поддержки подразделения в суматохе городского боя.

Грач не знал, занимался ли он подобной работой прежде. От прошлой жизни остались лишь мимолётные образы, иногда сверкавшие в голове тусклыми вспышками, но индивидуальная охота ему была ближе и привычнее, хотя наверняка опыт имелся всякий.

Поле между домами разверзлось воплями, застонало от боли, словно огромная пыточная камера. Кто-то просто орал, кто-то просил о помощи. Немецкие реплики прорывались сквозь шквал винтовочного огня, гремящего безостановочно с обеих сторон.

— Германцы наступают! — орал внизу срывающийся голос подпоручика. — Целься точнее! Прорываются!

Фуражка Семёнова мельтешила внизу среди голов нижних чинов. В его руках тоже была винтовка, и он вместе со всеми защищал дом. На первом этаже, прямо под позицией Грача, изнывал раненый.

По шаткой лестнице застучали сапоги, и на второй этаж заскочил Даниил со взмыленной рожей и вытаращенными глазами:

— Здесь есть удобное место?

— Устраивайся, — сказал Грач, не отрываясь от прицела.

Парень забежал в уцелевшую спальню и устал у окна. Вскоре оттуда раздались первый выстрел и радостный крик Данилы:

— Вот тебе, чёрт германский! Получай!

Чтобы лучше видеть поле боя, Грач лёг на пол ближе к краю, но доски находились под наклоном, свисая над первым этажом, и поза оказалась крайне неудобная.

Выстрелил — промазал. Обматерил мысленно свою спешку и неудобную позицию. Шаткая деревянная конструкция заскрипела, грозя обвалиться под весом снайпера, но в суматохе было не до этого. Всякая осторожность улетучилась, когда угроза прорыва нависла кровавым серпом над обороняющимися.

На мушку попался немецкий офицер, только что перебравшийся через окоп и подбадривающий остальных командными выкриками. Сабля и пистолет на боку стали отличным ориентиром. Грач взял упреждение и нажал спуск. Германец изогнулся и плюхнулся ничком на вытоптанную землю среди зеленовато-серых мундиров и зелёных гимнастёрок.

Пробившись через окопы, немецкая пехота залегла. Человеческий ресурс оказался не бесконечен, нервы сдали, наступление запнулось. Целиться стало легче. Фигуры противников бугрились на вытоптанной местности массивными кожаными ранцами с уложенной поверх них колбасами скрученных шинели. Получался эдакий горб, под который Грач бил без промаха. Расстояние было совсем детское. Воины кайзера застряли метрах в двадцати-тридцати от дома, и бойцы Семёнова безжалостно утыкали их свинцом.

Пространство между двумя соседними домами стремительно превращалось в мёртвую зону. Число убитых и раненых шло на десятки, а выжившие либо кидались прочь, либо поднимались безоружные и кричали, что сдаются, что можно было понять даже без знания языка. С первого этажа донеслись радостные возгласы:

— Сдаются! Они сдаются!

Грач вначале не поверил. Мало ли кому что почудилось. Возле дома несколько германцев сдавались, но что с остальными? Ведь с фронта лезли другие. Он подполз к оконному проёму, глядящему на ржаное поле, и стал наблюдать. Гурьба в мышастых мундирах потекла обратно беспорядочной россыпью. Волна схлынула, не выдержав сопротивления. Грач вздохнул с облегчением: поле боя осталось за русской армией, вставшей насмерть на окраине Хохенштайна. Начавшееся днём ранее отступление прекратилось. Выигранные сутки могли внести некоторые коррективы в ход событий.

Грач вскинул винтовку, быстро прицелился и пальнул одному из отступающих в мохнатый ранец. Подстреленный пехотинец растянулся во ржи. Заметил Грач и пулемёт, стоящий левее — тот самый, расчёт которого перестрелял с башни. Германцы его так и не забрали, а значит, если рота продержится на занятых рубежах до ночи, его можно будет утащить к себе. Такой ценный для этого времени агрегат нельзя оставлять неприятелю, тем более что пулемёт компенсирует недостаток личного состава у обороняющейся стороны.

Убедившись, что угроза миновала, Грач отошёл в безопасный угол и опустился на пол, привалившись к шкафу. Руки тряслись так, что невозможно было не только стрелять, но даже кружку с водой держать. Он с трудом попал горлышком фляги в свой пересохший рот. Голова трещала, словно внутри разорвалась шрапнель. Чудовищное нервное напряжение, сдерживаемое нечеловеческой концентрацией, вылезло наружу.

«А что дальше?» — этот вопрос быстро всплыл в ноющей башке. Опять артиллерийский обстрел и новый кровавый штурм экзальтированной толпой? Но выдержит ли рота очередного удара? Когда сломается? Натянутые до дрожи нервы били по мозгам. То ли психика Никиты подводила, то ли ситуация была слишком напряжённая даже для столь опытного, невозмутимого вояки, как Грач.

В проломе крыши зиял кусочек неба с тихими облаками. Отовсюду доносились болезненные стоны. А солнце плавно катилось на запад, чтобы спрятаться от воплощённого земного безумия. Грач даже не заметил, что день давно перевалил за середину. Близился второй вечер его новой жизни.

Данила, заметив в углу Грача, подошёл, присел на корточки:

— Ты как, гимназист, не ранен?

— Порядок, — Грачу было немного стыдно за тремор в руках. Он знал, что во время стрельбы это пройдёт, но не хотел, чтобы другие видели его столь слабым. — Всё нормально. Много настрелял?

— Германов-то? Ну человек десять… Хотя, может, и меньше. Где-то около того.

— Метко стреляешь?

— А то! Десятку всегда выбивал. Не видел, что ли?

— Не следил… не помню. Хорошо, если так. Знаешь что?

— Ну?

— Надо в первую очередь в офицеров целиться. У них обычно портупея, их легко узнать. Я вначале стараюсь по офицерам бить, а потом — как пойдёт.

— А ты когда таким метким стал?

— Да сам не знаю… Как-то так получается. Здесь — бой, жить охота.

— Странный ты, гимназист.

Грач оценивающе глядел на собеседника. Простой деревенский мальчишка, худощавый, с непримечательным лицом и впалыми щеками, Данила не походил на героя войны. Но что важно, он имел талант к стрельбе. Возможно, его стоило проверить. Если когда-то удастся сколотить снайперскую команду…

Мысль оборвалась. Думать о том, что будет через месяц, два, три, да пусть даже на следующей неделе, не имело никакого смысла. Каждый день боёв пожирал сотни человеческих жизней, и Грач не питал иллюзий по поводу своей судьбы.

Размышляя, чем закончится битва за Хохенштайн, Грач приходил к неутешительным выводам. Рота скукожилась до размера пары взводов, да и в батальоне вряд ли ситуация была лучше. Подкрепления нет, пулемётов нет, патроны заканчиваются. Вражеская артиллерия с её сокрушительными гаубицами стала безраздельной хозяйкой на поле боя. Русские же трёхдюймовки лишь огрызались редкими плевками.