Солдаты проклинали вылазку и пулемёт, матерились на чём свет стоит, подбадривали раненого:

— Держись, брат, донесём до фельдшера, там перевяжут. Жить будешь. Ещё и домой поедешь, в отпуск.

А Грач-то был доволен, он знал, что жертва окупится, что утром, когда германцы опять попрут в атаку, пулемётные очереди уложат не один десяток врагов. Огорчало лишь количество лент: четыре надолго не хватит. В подвале скопился небольшой запас немецких патронов, но те вначале требовалось распихать по лентам, и тех добавится ещё две-три. Этого было мало для серьёзной обороны.

В погреб пулемёт затаскивали втроём через уличный вход. Волокли по крутой лестнице, ругаясь от души, а один из парней впопыхах ушиб руку о дверной косяк.

— Да где, мать их, носильщики? — злился наверху Кузнецов, оставшийся возле изнывающего от боли раненого. — Где они вечно бродят?

— Скорее бы уже! Больно, не могу, больно! — чуть не плакал раненый.

В подвале пыль стояла сплошной завесой. Мужики в грязных солдатских рубахах с кирками и лопатами спешно ломали дощатые настилы и выдалбливали две дыры в стенах: проход в окоп и амбразуру для пулемёта. Кашель, стук инструментов, треск ломающегося кирпича наполняли помещение.

Семёнов, пока в подвале кипела работа, торчал на улице, чтобы не дышать пылью, но когда стали затаскивать пулемёт, он сбежал вниз следом за вернувшимися бойцами. Амбразура оказалась ещё не готова, и ставить оружие пока было некуда, поэтому положили посередине помещения.

— А кто стрелять-то будет? — спросил один высокий солдат с басовитым голосом и щетинистым подбородком.

— А что, трудно? Наука, думаешь, великая? — Семёнов похлопал пулемёт по кожуху. — Сейчас разберёмся. Такой же Максим, как и наш, только германский. И у них, и у нас пулемёты — одной системы, работают одинаково. И у австрийцев, кстати, тоже. Только патроны разного калибра.

— А вы знаете, как управляться с ним, вашбродь?

— Разумеется, знаю. Так, давай, раскладывай станок. Сейчас покажу.

Солдаты принялись пыхтеть, раздвигая четвероногие салазки. Они были громоздкие, неудобные, но позволяли установить пулемёт относительно высоко. Иногда это имело смысл, хотя в будущем от подобных неказистых конструкциях немецкая армия откажется.

Грач прекрасно представлял, как работает пулемёт системы Максим, хоть и не помнил, где откопал такие сведения. Лента засовывалась в окно приёмника, после чего требовалось пару раз попеременно дёрнуть туда-сюда ручку и саму ленту. Первое у Семёнова получилось легко, а вот на втором этапе он застрял и стал чесать голову, когда пулемёт не выстрелил.

— Разрешите, — Грач присел на корточки и стал пробовать сам. После пары попыток ему удалось подобрать правильную комбинацию. Затем он нажал гашетку. Одиночный выстрел хлопнул на весь подвал, ударил по ушам, и все, кто работал, вздрогнули и заворчали.

— Всё нормально, — крикнул Грач. — Работает! Смотрите сюда, как надо.

Он объяснил, как умел, принцип работы и заряжания пулемёта Максим. Ничего сложного в этом не было, однако Грач опасался, что в пылу боя солдаты, видевшие это оружие лишь издали, в панике растеряются и всё забудут.

— Слушай, Родионов, если ты такой знаток, так и садись за пулемёт, — рассудил Семёнов. — Сам притащил, сам и стреляй из него.

— Ваше благородие, но я… — Грач хотел возразить, что сидеть за пулемётом — не его специальность, и гораздо лучше ему продолжить воевать в качестве вольного стрелка, но Семёнов перебил:

— Да-да, знаю. Ты стрелок, да. Но а тут что, не надо метко стрелять? Вот и давай. Если из винтовки метко бьёшь, так из пулемёта тем более получится.

«Ну тут я точно не жилец», — подумал Грач, который прекрасно понимал, что пулемётчик на поле боя — приоритетная цель. Именно его будут уничтожать в первую очередь, и никакие прятки, никакая маскировка не поможет. С другой стороны, из пулемёта тоже кому-то надо стрелять и стрелять хорошо.

— Ваше благородие, с винтовкой я принесу больше пользы, — Грач предпринял ещё одну отчаянную попытку переубедить подпоручика.

— Слушай, Родионов, я тебе приказал. Исполняй давай, — был короткий ответ, с которым спорить уже никак не получилось бы, и добавил. — У тебя вон даже бинокль есть.

— Слушаюсь, — проговорил Грач.

— А вы с ним.

— Ваше благородие, разрешите к фельдшеру, — умоляюще проговорил боец, ушибший рук. — Стукнулся больно.

— Ну не сломал же. Заживёт, — отрезал подпоручик.

— Кто старший-то, ваше благородие? — спросил Грач.

— Ну вот ты и будь старшим.

— Понял.

— А теперь все — за работу! Поторапливайтесь. Позиция должна быть обустроена к утру.

Делать было нечего. Грач и трое номеров спонтанного пулемётного расчёта сменили бойцов, долбивших западную стену. Взяли лом, две кирки и лопату и продолжили ковырять дыру, сквозь которую можно будет вести огонь по противнику.

Орудуя небольшой киркой, Грач чувствовал себя шахтёром в забое. Пыль липла к вспотевшему лицу, превращаясь в жидкую грязь, скрипела на зубах, лезла в лёгкие, провоцируя кашель, в нос, в глаза. Головная боль, отошедшая в последний час на задний план, вновь стиснула виски, и в башке отдавался каждый удар инструментом по стене. Но про сон можно было забыть: слишком много предстояло работы.

Чтобы отвлечься, а заодно получше узнать состав своей команды, Грач, не отрываясь от своего занятия, стал знакомиться с новоиспечёнными пулемётчиками. Длинного, тридцатилетнего мужика звали Герасим. Он обладал вытянутой, безусой физиономией, постоянно сутулился. Второго — парня лет двадцати, низкого, с крупной, круглой головой — звали Пётр, он был самым молодым и молчаливым в команде. Третий — Захар обычный с виду малый с неопрятными светлыми усами. Именно он ушиб руку, которая, впрочем, не мешала ему бодро махать лопатой. Все трое были крестьянами Смоленской губернии, двоих из них мобилизовали с началом войны, а Пётр успел послужить в мирное время.

Никите с ними прежде не доводилось общаться, так что предрассудков на его счёт они не имели, а тот факт, что Грач и ночную вылазку организовал, и в пулемёте хорошо разбирался, сразу повысил его авторитет в глазах сослуживцев. Да и в целом наличие пулемёта ощутимо взбодрило солдат.

— Вот мы теперь почешем германов! — поговаривали мужики, долбя стены. — Пущай только сунуться. Угостим их свинцовыми леденцами.

— Да, вон гимназист за пулемётом будет. Он хороший стрелок, — прозвучал в темноте голос Данилы. Тот работал у другой стены и вместе с пятёркой солдат ломал ход в окопы.

— Как вы эту дуру-то вытащили, — прогудел другой солдат. — Прямо у германа из-под носа!

— А вот так, за верёвку привязали и тянули! — отвечал Герасим, который из всех троих был самым болтливым. Его бодрый бас то и дело пробивался сквозь лязг лопат и кирок. — Только жаль, Пашку подстрелили.

— Да как так?

— А вот так! Прямо в гузно! Мы пулемёт тащили, значит, а Пашка поднялся на корячки, и ему прямо в сраку!

— Вот блин… Не повезло! Срака-то цела осталась?

— Да дьявол его знает, не заглядывал. Пускай фельдшер разбирается. Дотащить бы его только… штоб не помер.

Слушая мужицкую болтовню, Грач колол стену. Работал стойко, упрямо, но ему такое времяпрепровождение не очень-то нравилось. Он пытался вырваться из обыденного солдатского быта, заняться собственным делом, которое знал от «а» до «я» и в котором мог быть весьма эффективен и полезен, но вместо этого превратился в крота, что роет норы под землёй.

При очередном ударе кирка провалилась сквозь стену. Появилась небольшая брешь, которую предстояло расширить до амбразуры.

— Так, парни, отдыхаем, — скомандовал Грач. — Перерыв пять минут.

Он поставил у стенки кирку, глотнул воду из фляги. От монотонного, грубого труда гудели руки, на ладони порвалась мозоль. Тело Никиты было совершенно не приспособлено к физической работе в отличие от выходцев из крестьянской среды. Те — неприхотливые и выносливые — страдали гораздо меньше от тягот армейской жизни.