«Вот чёртовы самоубийцы», — выругался про себя Грач и вдавил гашетку.

Строй немецкой пехоты перевалил через холм. Другие хлынули в обход по дороге, то и дело останавливаясь и стреляя, и пули защёлкали по мостовой и стенам.

Грач сосредоточился на мушке и тех, на ком та останавливалась. Прочее перестало для него существовать. Он медленно вёл ствол пулемёта вдоль склона бугра. Он видел перекошенные лица германских солдат, видел, как брызгала кровь от попадания пуль, как люди катились вниз, прошитые горячим свинцом.

Одним из первых упал продырявленный офицер — видимо, тот самый, который отдал жестокий приказ. Его ноги подкосились, и он неказисто плюхнулся враскарячку, а каска покатилась вниз и застряла в траве. На него навалился солдат, споткнувшийся о своего командира.

Пули стукались в набитые землёй мешки, метались и визжали рядом с лицом Грача, но тот, собрав волю в кулак и стиснув до хруста в пальцах рукоятки пулемёта, направил ствол на дорогу, куда хлынула целая гурьба мышастых мундиров.

«Хура!» — вторая волна вскарабкалась на бугор и двинулась вниз по трупам. Тридцать шагов… всего тридцать шагов разделяли оскалившуюся штыками толпу и защитников, прячущихся в окнах, дверях, в проломах стен.

Пруссаки валились один за другим. Винтовки тоже делали своё дело, ведя огонь по наступающим практически в упор. Но те, что лезли через бугор, почти добрались до позиций обороняющихся. Грач заметил их вовремя. Раскалённый, задыхающийся пулемёт плюнул длинной очередью, и пули, разрывая мундиры и плоть под ними, густо легли в человеческую толпу.

Началось обратное движение. Бросились назад на пригорок выжившие, за ними ползли раненые. Грач поймал одного на мушку и всадил тому в спину короткую очередь. Перевёл прицел на другого, вдавил гашетку, но вместо выстрела раздался сухой щелчок.

— Ленту! — зарычал Грач и обернулся к Герасиму.

Герасим лежал рядом, уронив голову на подставленные руки. Застывший взгляд бестолково смотрел в сторону, по щеке из-под продырявленной фуражки стекала красная жижа.

По спине Грача пробежал холодок. Эта пуля предназначалась ему. Наверняка немец целился именно в стрелка, а не в помощника, но промахнулся, что было почти невозможно с расстояния двадцати-тридцати шагов.

Подскочил Пётр с новой — уже третьей — коробкой патронов.

— Быстрее! — Грач выхватил из рук парня ленту. — Займи его место.

— А он… что с ним?

— Он мёртв, приятель! Оттащи в сторону и ложись сюда! — Грач чувствовал, как адреналин лупит в голову. Его обыкновенная невозмутимость дала сбой. Он не помнил, чтобы прежде хоть раз впадал в боевой раж… впрочем, он вообще ничего не помнил, но знал, что работа ещё не закончена.

— Да… как же… так… — Пётр схватил за руку мёртвого человека и поволок подальше от пулемёта.

— Не мельтеши! — предупредил Грач. — Высовываешься сильно. Захар! Захар, найди мне воду! В пулемёте нет воды!

Кожух ствола раскалился, и лицо чувствовало жар, идущий от агрегата. Тот поработал на славу, а теперь стоял и пялился на дорогу дульным раструбом, ждал нового жертвоприношения своей железной персоне.

Грач заправил ленту, снял фуражку, вытер ей вспотевшую физиономию. Руки опять тряслись. «Проклятое тело идёт вразнос, — всплыла невесёлая дума. — Недолго продержится. Нужен отдых».

Жалостливо стенали и корчились раненые, рассыпавшиеся кровавыми семенами под сенью почтенных клёнов и на булыжниках некогда уютных улиц. В соседнем доме, где находились подпоручик, кто-то выл и причитал. Окраина тихого городка превратилась в филиал ада, наполненный человеческими мучениями.

— Раненых уносите на площадь, — твердил Семёнов. — Давай, давай, живее, пока новая атака не началась! Ты, ты и вы трое, взяли и пошли. С перевязкой там разберутся.

Через дверь вынесли двоих, третьего, с простреленной ногой, вели под руку, четвёртый поплёлся сам, держась за плечо. Русская сторона тоже теряла людей, становясь слабее с каждой стычкой, и всё же дохлых германцев валялось вокруг несоизмеримо больше.

— Тут кровь, — Пётр присел на корточки возле пулемёта и обескураженно уставился на алое пятно, расплывшееся по брусчатке.

— И что, что кровь, — Грач кинул на парня мимолётный взгляд. — Главное, не твоя. Подстели что-нибудь или вытри… Только быстрее.

По всему городу голоса винтовок постепенно затихали. Это могло значить лишь одно: наступление немцев подавилось. Военная машина кайзера надломилась, споткнувшись о русского мужика. Однако полной уверенности, что в город германцы не вошли, у Грача не было, да и общая обстановка на фронте оставалась неясна.

Пётр побежал в уцелевший дом искать тряпку, а Захар — воду. Из двери навстречу им солдат вытащил за ноги тощего мужика, у которого над левым глазом зияло пулевое отверстие, а затылок развернулся кровавой кашей. Серовато-красная жижа оставляла след на порогах и брусчатке. Боец отволок тело подальше от перекрёстка и уложил на обочине, а Грач подумал, что, должно быть, у германцев нашёлся меткий стрелок, раз сумел навскидку поразить в голову засевшего в окне человека. Ну или просто случайная пуля нашла свою жертву.

Когда Захар вернулся с полным ведром и окатил водой кожух пулемёта, тот зашипел облачком пара. Открутили крышечку. Внутри было пусто. Всё выкипело.

Тягостное ожидание накрыло городок, отравленный гарью ветер гулял среди свежих развалин, шелестел среди ветвей клёнов. Редкие перестрелки не смолкали, но где именно идут стычки, на какой улице, за какой дом, понять было невозможно. Семёнов послал двух солдат на бугор, чтобы те следили за противником. Те заскочили наверх и, спрятавшись за деревьями, стали наблюдать. По ним никто не стрелял, и это могло значить, что германцы откатились.

Грач окинул взглядом своё укрытие. Аляписто наваленные друг на друга мешки остановили множество пуль, предназначавшихся пулемётчикам. Смерть прошмыгнула совсем рядом, но скосила не того. Он сел у стены. После боевого возбуждения навалилась внутренняя пустота. Контуженная голова не проходила, и всё происходящее становилось до тошноты безразличным. Третьи сутки шёл мясной, утомительный бой, а будущее вязло в дыму пожарищ. Мозг пытался отключиться от этого безумия.

Захар и Пётр заполняли патронную ленту в молчаливом усердии. Почти закончили. То и дело косились на труп Герасима, так и лежавшего посреди дороги.

— Убрать бы, — предложил Захар.

— Сейчас уберу, не отвлекайтесь, — Грач поднялся, схватил Герасима за сапоги и потащил туда, где лежало тело с разорванным затылком. Там и оставил. А потом пошёл поговорить с командиром роты, иначе, чувствовал, совсем раскиснет.

Семёнов спрятался на кухне повреждённого дома, выходящей окнами в крошечный дворик. После того как здесь пошарили Горелов с командой, в помещении остался бардак. Сидя на табурете за столом, подпоручик щёлкал патроны, запихивая их в пистолетную обойму. Перед ним лежали Маузер и сабля. У стены примостились оба ординарца.

Две соседние уцелевшие комнаты тоже были заняты. Бойцы напихались кто куда, оккупировали кресла и углы, смолили самокрутки. Некогда опрятное жилище прусского горожанина теперь напоминало пристанище бездомных: грязные ранцы и свёрнутые шинели лежали повсюду, а в мятых, перепачканных мужиках, заполнивших помещения, с трудом угадывались военнослужащие.

— Ваше благородие, может быть, отправите вестового к командиру? — предложил Грач. — Доложить надо о смене позиции, запросить дальнейших инструкций.

Подпоручик долго и бессмысленно смотрел сквозь Грач, словно не понимая, кто он и что ему надо, а потом проговорил с фатализмом в голосе:

— А что мне скажут? Стоять здесь и помирать? И так понятно.

— Пошлите на всякий случай. Хотя бы обстановку выясним.

— Пошлю. Ты иди на свою позицию. А то опять попрут, а ты тут топчешься… Сколько лент осталось?

— Три. Две истратили.

— Две… Так и до конца дня не хватит. Экономь.

— Разрешите, соберём патроны с мёртвых немцев? И остальным прикажите. Патроны лишними не будут. Заодно пусть возьмут трофейные винтовки.