Стреляли уже совсем близко, а в стороне дороги пролаял приказ:

— Компани, ин шютценкетте! Марш!

В чаще лязгнула команда:

— Фоер!

Стройный залп сотряс воздух.

Между стройными стволами сосен ниже по склону показалась россыпь человеческих фигур, двигавшихся сквозь лес. Фланг немецкого боевого порядка продирался к вершине, обходя окопы по самому неудобному месту.

— Вон они! Там германцы! — воскликнул Данила.

— Не кричи, вижу. Стреляем по очереди. Вначале — я. Когда буду перезаряжаться — ты. Патроны есть?

— Осталось немного.

— Прячься.

Грач сгорбился за толстым деревом, вперив взгляд в надвигающуюся угрозу. Сердце забарабанило сильнее. Он не ожидал, что неприятель так быстро окажется в непосредственной близости. В этом заключался его главный промах: следовало отступить раньше. А теперь орава серых мундиров лезла на холм, и от неё было не спрятаться. Лес наполнился ружейным переполохом и апофеозом человеческих воплей. Бой ревел по всему холму.

И всё же пока Грач оставался незаметным. Он встал на колено и сосредоточился. Остались лишь он, винтовка и те, кто находился на мушке. Сквозь щели меж сосен отчётливо виднелись вооружённые люди, шагающие в полный рост. До них оставалось шагов пятьдесят, промахнуться было невозможно.

Быстро передёргивая затвор, Грач переводил прицел с одной фигуры на другую и нажимал спуск. Руки действовали механически-точно, глаз стремительно выбирал цель. За несколько секунд немецкое подразделение лишилось пятерых человек. Один германец, поймав пулю, жутко заорал и забился в припадке.

Но затем пришлось заряжать следующую обойму.

— Огонь! — крикнул Грач напарнику.

Данила нервничал и стрелял не так уверенно и метко, как хотелось бы. И всё же огонь двух винтовок заставил наступающих залечь. Два стрелка застопорили продвижение фланга.

— Отходим! Быстро! Пригнись! — прокричал Грач, заполнив магазин.

Пули резали воздух и вколачивались в стволы древних сосен, горячим свинцом брызгали по лесу, увивались назойливыми мухами. Надо было отступать. И в этот момент лес сотрясло громогласное «ура». Батальон вылез из своих ячеек и ринулся в штыки.

«И куда вас чёрт несёт? — подивился Грач про себя. — Чего в окопах не сидится?»

Бой замолчал, но прежняя тишина не вернулась под сень равнодушных сосен. Склон холма полнился стонами и воплями. Здесь царил такой же кошмар, как и на злополучном перекрёстке в Хохенштайне. Грач шёл первым, ища путь к позиции своей роты, следом плёлся Данила в оторопелом молчании.

Почти у самой линии окопов сплошной грязно-коричневой кашей лежали германские и русские солдаты. Рукопашная драка разразилась непосредственно на позиции батальона. Трупы застыли на склоне, на вершине и даже в ячейках, торопливо выдолбленных между кореньев. Валялись разбросанные фуражки и пикельхельмы, винтовки торчали из тел.

И всё же германцы отступили. А русские солдаты, ставшие на один вечер хозяевами приозёрных холмов, бродили среди товарищей, искали выживших, тащили в тыл. «Если бы обратить все эти локальные победы в большую, был бы толк, — размышлял Грач. — Солдаты храбро сражаются и помирают, а генералы отступают. Глупо и бессмысленно».

Горелов сидел возле двух раскорячившихся на склоне германцев, на мундирах которых расплывались мокрые пятна. Уродство и пустота смерти легли печатью на молодые лица обоих. Красными от крови руками унтер сжимал собственную фуражку. Вспотевшая тяжёлая физиономия побагровела, бетонный взгляд блуждал по утыканными соснами склону.

Взгляд Грача упал на привалившегося к дереву подпоручика Семёнова. Его правая ладонь стиснула шашку, из живота торчала германская винтовка, вошедшая в кишки по самый ствол. На земле рядом валялся Маузер. Некогда упитанное, румяное лицо с юношескими усиками холодело грязной бледностью. А рядом распластался труп немолодого германца с бакенбардами. Его глубоко рассечённый череп тошнило мозгами.

— Смотри, это же наш ротный, — Данила несколько опешил от всего увиденного. — Едрёна кочерга! Помер, что ли? Порезали?

Грач подошёл к Семёнову, присел на корточки, осмотрел торчащую из пуза винтовку. Длинный, плоский штык пропорол подпоручика насквозь, а тот всё ещё дышал. Возможно, при своевременной помощи молодого офицера можно было спасти, но выглядело крайне сомнительным, что это получится в лесу, вдали от цивилизации и вменяемой медицины.

Глаза подпоручика распахнулись, и на Грача устремился растерянный взгляд человека, который как будто и не понимает, что с ним произошло. Семёнов пытался что-то сказать, но лишь беззвучно шевелил губами.

— Шашка против штыка. Не слишком удачный расклад, — проговорил Грач.

— Чего? — переспросил Данила.

Грач не ответил. Он размышлял над тем, что офицерские шашки — не самое лучшее оружие в рукопашном бою. Штыком кольнул — и готово, штык — длинный, да и больших умений не требует. Шашкой же ещё надо успеть замахнуться. «Наверное, скоро они сообразят», — решил Грач.

А рядом Филимонов и Курощупов, чудом уцелевшие и в этой бойне, тащили добродушного здоровяка Алпатова за линию окопов: тот тоже напоролся животом на немецкий штык. Другие двое забинтовывали распоротую ключицу Блохину. У него рана выглядела не смертельной, но в условиях полевой антисанитарии даже такая была лотереей.

— Вы двое, где были? — строгий голос капитана Маслова прогремел рядом.

Грач обернулся. Перед ними стоял капитан без фуражки. С забрызганными кровью лицом, руками и кителем и слипшейся бородой он выглядел страшно. Бинт на голове краснел большим пятном, глаза смотрели по-волчьи.

— Встать! Смирно! — рявкнул капитан. — Назовись!

Грач неохотно поднялся, выпрямился, прижал руки к бокам и проговорил:

— Рядовой Родионов.

— Рядовой Ткачов, ваше высок-бродие! — резво отчеканил Даниил, вытянувшись по струнке.

— Где шлялись, я спрашиваю? Вас не было на позиции, — повторил Маслов.

Было неясно, каким образом капитан в такой кутерьме заметил отсутствие двух рядовых. Возможно, он увидел, как Грач с Данилой пришли с другой стороны, и заподозрил неладное. Однако и его тон, и высказанная претензия предвещали крупные проблемы.

— Ваше высокоблагородие, — Грач на своё счастье быстро вспомнил, к какому чину как полагается обращаться, — мы с рядовым Ткачовым ходили на разведку по приказу подпоручика Семёнова.

— Какую ещё разведку? Куда?

— Не берег озера. Там хорошее место есть для засады на германца. Подстрелили нескольких.

Капитан переводил тяжёлый взгляд с одного на другого, размышляя, как отнестись к словам бойца, который по какой-то непонятной причине не участвовал в общей штыковой атаке. Но его внимание привлёк подпоручик.

— Господин капитан, — тихо произнёс Семёнов.

— Подпоручик, вы живы? — удивление в голосе Маслова звучало, но несильное. — Вас надо срочно перевязать.

— Господин капитан… я приказал… Родионов и… вот он… ходили на разведку.

— Ясно. Вы двое, отнесите его к лошадям, где фельдшер, — капитан развернулся и, заложив руки за спину, медленно зашагал вдоль позиции, окидывая непроницаемым взглядом кровавый пикник. Высокие офицерские сапоги размеренно ступали среди мертвецов.

— Бери винтовку, — приказал Даниле Грач. — По моей команде тяни.

— А он не помрёт? Я не умею бинтовать раны. Может, сразу к фельдшеру?

— Скажи, думаешь, со штыком в брюхе ему станет лучше?

— Конечно, нет… — нервно усмехнулся Данила. — Вытащить-то надо…

Грач снова присел на корточки рядом с подпоручиком. Бледные губы молодого офицера шевелились, но теперь ещё слабее, чем минуту назад.

— Господин подпоручик, мы штык сейчас вытащим. Будет больно. Готовы?

— Вытаскивай, — голос Семёнова едва сливался с шелестом хвойных крон. — Я… готов… отдать душу… причаститься бы… священник… Где священник?

— Не волнуйтесь, подпоручик, на том свете вас не обидят. Бинт есть?

— В кармане…

Грач достал из кармана офицерских штанов перевязочный пакет, разорвал обёртку и приказал Даниле тянуть винтовку. Когда длинный штык вышел из раны, Семёнов вскрикнул. Тут же Грач приложил бинт к его животу, откуда плеснула кровь, и принялся заматывать прямо поверх кителя. Сквозная рана протекала с обеих сторон.