— А, это ты? Тьфу ты, чего подкрадываешься? Все думали, ты удрал.

Грач скинул ранец и уселся рядом, вытянув отяжелевшие ноги:

— Нет там германцев. Своей же кавалерии испугались.

— Да уж сами догадались. Глупо вышло. Ну а что делать-то было? Кричат «кавалерия, кавалерия», ну все и дали дёру. Как представилось, что налетят на тебя и будут шашками рубить… Что-то мало охоты.

Подложив ранец под голову, прилёг Курощупов, чья кожа стала почти прозрачная, а лоб и щёки лоснились испариной. Парень ослаб и выглядел так, словно готовился отправиться на тот свет. А недалеко вместе с другими бойцами из пятнадцатого корпуса сидел немолодой солдат с вытянутым лицом, покрытым жёсткой щетиной, и растущими вниз усами. Он рассказывал парням из первого батальона, что произошло с его полком.

Грач слушал и понимал, что ровно то же самое и он сам испытал на собственной шкуре. Полк пошёл в атаку рядом с деревенькой Франкенау, попал под пулемётный огонь, побивший много личного состава, но решительным рывком всё-таки отбросил немцев. А потом был получен приказ отступать, и никто не мог понять поначалу, почему.

В той стороне, откуда все недавно пришли, хлопнули редкие выстрелы, раздались крики. Тревожно загудела, зашевелилась солдатская масса, многие повскакивали, вглядываясь вдаль. Грач, не успевший толком расслабить отёкшие конечности, тоже поднялся и с помощью бинокля стал осматривать поле. Из-за группы деревьев вдали, собравшихся у дороги большой зелёной кучей, показалась вереница всадников в зелёно-серой форме, головы их венчали низкие уланки с плоским верхом, и длинные пики пронзали воздух.

Эскадрон на скаку развернулся в шеренги. Лошади, сминая спелую пшеницу, ринулись к группе повозок, разместившихся недалеко от дороги. Зазевавшиеся обозники бросились в разные стороны, словно тараканы, но в открытом поле им было не спастись.

Над забитой солдатами обочиной прокатились команды. А у людей уже не осталось сил впадать в панику и куда-то нестись в исступлении, они послушно поднимались, брались за оружие и растягивались шеренгой, готовясь встретить лицом к лицу тех, от кого совсем недавно так самоотверженно удирали.

— Батальон — прицел на конницу! — Маслов выскочил перед строем, поднял саблю и резко опустил её. — Огонь!

Лопнула тишина залпом десяток винтовок. Несколько всадников и коней упали. Грач встал на колено, сосредоточился на руках, чтобы не тряслись от слабости. Помня об особенности своего нового оружия, он направил мушку в ноги лошади, которая находилась как раз где-то метрах в двухстах от него. Выстрел. Животное кувыркнулось через голову, только копыта мелькнули над нивой, и очередное ржание болью взметнулось к небесам вместе с десятками голосов.

Лязгнул затвор в ладони, выплюнул пустую гильзу. Грач тут же прильнул к прикладу, направляя мушку на следующего конника. Прицелился чуть повыше и вдавил спуск. Всадник скатился по лошадиному крупу.

Стрельба металась над полем жидкими, нерешительными хлопками, словно половина цепи даже не думала вступать в драку и просто ждала своего конца. Грач быстро сообразил, почему так. Он уже слышал жалобы от шедшего впереди подразделения на почти полное отсутствие патронов. И это было действительно опасно, ведь уланы неумолимо неслись вперёд, нацелив на людей страшные пики.

Но вдруг передние всадники развернулись, а следом и остальные. Их серые фигурки и громовой топот копыт стали быстро удаляться.

— Отступают! — взметнулся радостный крик, а через минуту командиры приказали прекратить огонь.

Германская кавалерия, потеряв пару десятков человек, спешно ретировалась за кучку деревьев, откуда вылетела пару минут назад. Никто не знал, совсем они ушли или поскакали за подкреплением, но оставаться на месте было нельзя. Подгоняемые командами офицером и унтеров, солдаты спешно похватали вещи и зашагали дальше. Паники больше не кусала за пятки озлобленным зверем, но страх укрепился в сердцах и гнал людей вперёд.

Конный отряд оказался небольшим, но и его появление было плохим знаком. Дороги уже контролировала вражеская кавалерия, била в тыл отступающим, внося хаос и дезорганизацию, вселяя ужас и отчаяние в души вымотанных нескончаемыми боями и маршами солдат.

Подходили к очередной деревне, что засела среди полей. Слева в полуверсте темнел лес зелёной полосой, справа мельница воздвиглась деревянным великаном, важно крутя свой огромный пропеллер. Впереди мелькал хвост другой колонны.

Под низким пологом туч кружился картонной птицей аэроплан, высматривая отступающие колонны, спешащие вырываться из огромной ловушки. Он парил над лесом и на первый взгляд не представлял никакой опасности, но под его неусыпным присмотром становилось не по себе.

— Вот же летает, паскуда, — Горелов со злостью посмотрел на точку в небе и сплюнул под ноги. — И что ему надо?

Грач прекрасно знал, для чего в небе летает самолёт, и ничего хорошего по этому поводу сказать не мог. Он предпочёл бы наблюдать за противником, оставаясь в недосягаемости, а получалось наоборот. Обнаружение равно смерть — эта простая истина сидела на подкорке с прошлой жизни. Нутро неприятно сжималось в предчувствии беды, словно под прицелом вражеской винтовки.

Наконец, аэроплан скрылся, стало спокойнее. По извилистой сельской дороге нестройная колонна протащилась мимо деревушки, над крышами которой возвышалась каменная колокольня кирхи, и опять выбрались на просторы, ограниченные далёкой лесополосой. Широкое пастбище пестрело последними цветами уходящего лета, словно кто-то брызнул наугад краски в тусклую зелень травы.

Знакомый режущий вой заставил сердце сжаться. Чудовищный удар сотряс землю. В поле поднялся чёрный султан и рассыпался тучей дыма.

— Ложись! — заорал капитан и спрыгнул с лошади. Выскочил из седла Данишевский. Все, кто шёл по дороге, так и попадали лицом в гравий.

Грач метнулся в сторону и упал в траву, и тут же следующие удары огорошили тяжёлым грохотом. Земля вздрагивала снова и снова, гудела и стонала от разрывов. Могучая сила разгулялась среди поля, нащупывая в тонкую линию дороги, где залегли люди, с ужасом вслушивающиеся в вой падающего железа.

Здесь, на открытой местности Грач чувствовал себя ещё хуже, чем в подвале. Было противно от собственного страха, который ядовитым жалом впивался в сердце, делая из самого ярого храбреца затравленного зверя. Беспомощность перед слепым случаем будила отчаяние.

Очередной «чемодан» бухнул в поле, и наступила тишина. Сизая пелена висела над померкшими красками цветочного луга, и запах взрывчатки лез в нос. Удостоверившись, что опасность миновала, люди стали поднимать головы, осматриваться, не веря в свою очередную удачу, медленно вставали на ноги, боясь, что обстрел продолжится.

У дороги лежал капитанский рыжий конь и в конвульсии дёргал копытом. Лошадь поручика убежала далеко в поле и бродила, прихрамывая, по пшенице.

— Батальон — встать! — закричал охрипшим голосом Маслов, натягивая упавшую фуражку на забинтованную голову. — За мной! Бегом!

Куда бежать и зачем, Грач плохо понимал. Уйти из-под обстрела? Так артиллерия всё равно достанет. Ей нет большой разницы, ударить на полверсты ближе или дальше. Усталые ноги и нервы снова надрывались в нечеловеческом изнеможении. Трофейные карманные часы показывали шестой час. День прошёл в безумном марше от одной смерти к другой, грядущая ночь несла мучительную неизвестность.

Снова сумерки, снова лес. Но теперь всё пространство вдоль дороги кишело людьми. Просоленные рубахи и выцветшие фуражки, копошились под тихой зеленью, тонущей в глубоких, вечерних тенях. Гомон голосов разносился, словно над базарной площадью. Никто никуда не двигался, все чего-то ждали.

Последние вёрсты были забиты обозами и артиллерийскими парками. Все перемешались в хаосе отступления. Брошенные повозки, орудия, зарядные ящики заваливали обочины, а порой и шоссе, и мимо них просачивались разодранные на части пехотные подразделения и конные группы.