Солдаты в зелёных рубахах и скатках прохаживались вокруг орудий и добивали штыками раненых. Какое-то подразделение умудрилось зайти с фланга и уничтожить батарею противника, пожелавшую драться до конца. Следом три бойца везли станковый пулемёт, перемещая на новую позицию.

Если же обернуться назад, взгляду представал военный пейзаж во всей красе: развалившийся дом со сломанной крышей и пробитой стеной, рухнувший сарай, разбросанные повсюду обломки и мусор. Чернели воронки, а между ними лежали тела пыльно-зелёными кучками. Некоторые ещё шевелились. От горящих руин валил дым, и гарь щекотала ноздри.

Рота продолжала идти бесформенной гурьбой измятых рубах. Люди шагали машинально, без всяких мыслей, без слов, подчиняясь приказам — единственному, что хоть как-то держало их на ногах и толкало вперёд. Грач чувствовал себя пришибленным. Горло пересохло, физиономия покрылась пылью, голова раскалывалась, словно в ней застрял лом. Он открыл флягу, плеснул себе в рот нагретой на солнце воды.

Пальба доносилась с правого фланга из-за деревни, но в поле наступило относительное затишье, нарушаемое человеческими голосами и болезненными стонами раненых. Цепи больше не шли вперёд, да и цепей-то уже не было, они распались на разрозненные группы, каждая из которых занималась своими делами: кто-то осматривал обозы, кто-то обыскивал пленных. «Неужели всё?» — подумал Грач с надеждой. Тело, работавшее последний час на пределах возможностей, требовало отдыха.

Напала голодная слабость — ещё один враг солдата. Последний раз ели утром, хотя это нельзя было назвать полноценным приёмом пищи. Кухня с обозами отстала, и люди грызли размоченные водой сухари, уничтожая неприкосновенные запасы из своих сумок. Дальше предстояло идти голодными и ждать, когда появится шанс пограбить противника, или когда полевая кухня, наконец, догонит убежавшую вперёд роту.

Лысовский вышел вперёд и оглядел толпу чумазых оборванцев, в которых превратилось подразделение.

Поручик был невысоким блондином с тонкими усиками. Он даже сейчас имел более-менее аккуратный вид, хоть офицерский китель от ползания по земле изрядно испачкался. Но горделивая выправка осталась. На поясе, поддерживаемом плечевыми ремнями, висели шашка и кобура с револьвером. Даже фуражка казалась менее мятой, чем у нижних чинов. Лысовский держал руки за спиной, его щека дёргалась от нервного тика — такого за ним прежде как будто не наблюдалось.

Рядом с ним околачивался подпоручик Семёнов — крупный, щекастый парень, недавно окончивший кадетское училище. На рыхлом мальчишеском лице только-только прорастали усы. Бинт под фуражкой краснел большим пятном.

— Рота! Четвертая рота, к мне! — рявкнул Лысовский раздражённо.

Кто-то позвал пятую роту. Перемешанные в ходе атаки подразделения стали стягиваться к офицерам. Грязно-зелёная куча рассредоточилась по полю, разбилась группами.

С четвёртой ротой не было ни второго подпоручика, ни фельдфебеля, ни, конечно же, капитана: они остались в поле среди цветов, некошеной травы и воронок. Теперь лишь эти два молодых и не слишком опытных офицера управляли гурьбой из мужиков в мятых солдатских рубахах.

Взводных и отделенных тоже не хватало, потери в личном составе были видны невооружённым глазом. Из двухсот сорока штыков в строю осталось едва ли две трети. Понурые физиономии смотрели перед собой сосредоточенными, опустошёнными взглядами. На руках, гимнастёрках, винтовках у некоторых виднелась кровь штыковой атаки.

Это были невольные герои — те, кто прошёл бой, выжил под шквальным обстрелом, смял врага пулями и штыками. Но что их ждало впереди? Награда? Отдых? Грач надеялся, что командование позволит хоть немного перевести дух, но одолевали сомнения. Казалось, что роту снова развернут в боевой порядок и погонят дальше.

— Ружья — в козлы. Отдыхаем пока, — проговорил поручик и подозвал вестового, чтобы отправить того к командиру батальона.

Солдаты расположились на поляне, недалеко от дороги с захваченными вражеским обозом, расселись почти под прицелом орудий, молча стоявших среди гильз, трупов и зарядных ящиков. Скинули ранцы и свёрнутые шинели, кто-то лёг в траву, подставив лицо тёплому солнцу. Грач тоже сбросил с изнывающего, затёкшего тела свою строевую ношу, уселся на скатку, размял ноющие суставы. Голова до сих пор шла кругом. В госпиталь бы… Да кто пустит?

— Да… побило нас, — вздохнул коренастый, большеголовый солдат Блохин, служивший уже третий год и до войны грезивший скорой демобилизацией. — Как живы-то остались.

— Ага, по первому взводу особливо. Вот ему-то досталось… — проговорил кто-то рядом.

— Из пушек-то лупили… прямо совсем рядом, — сипло выдавил другой солдат, который никак не мог унять крупную дрожь в руках. Звали его Фома Калачов — белобрысый малый с вытянутой физиономией и нескладной, длинноногой фигурой, призывник из запаса, которого тоже загнали в армию в первые дни мобилизации. — Ох, сил нет… Башка дурная какая-то…

— Крепись, брат, — подбодрил его ефрейтор Филимонов, доставая кисет с махоркой. — Живы пока, и слава Богу. Что там у нас с потерями? Ваську убило, Иванов вроде как ранен был. Что с отделенным стряслось, кто видел?

Ефрейтор выглядел лет на сорок, хотя ему было ему около тридцати. Он давно отслужил свой срок, но мобилизация выдернула его из мирной жизни. Он носил широкие усы, а из-под нависших надбровных дуг смотрели серые, уставшие глаза. Но несмотря на диковатый, угрюмый вид, характер имел добродушный.

— Пулей его срезало. Прямо перед окопом, — проговорил Калачов — Он рядом со мной шёл. И его прям сразу… — он рубанул рукой. — У меня на глазах, в общем.

— Выходит, вы теперь командуешь отделением, господин ефрейтор? — Блохин занялся сосредоточенным свёртыванием самокрутки.

— Выходит, я, — невесело произнёс Филимонов.

— Эх… Чую, долго так не протянем. Ещё один бой — и всех нас побьют и покалечат.

— Да хорош бубнить. Германец вон убежал.

Блохин постоянно ворчал. Эта черта и раньше ему была присуща, а когда надежда уйти осенью в запас разрушилась внезапно вспыхнувшей войной, стал ещё мрачнее и часто огрызался, правда, только на молодых. Но и перед старшими он уже не выказывал того усердия, какое полагалось солдату.

Однако сейчас устами Блохин глаголила жестокая правда. Война продлится не один год, унесёт жизни миллионов людей, и первоначальный состав армии, который вступил на землю Восточной Пруссии в августе четырнадцатого, скоро развеется без следа, сменившись новым необстрелянным мясом, которое ждала та же участь.

Слушая бойцов краем уха, Грач налил воду в чашечку для фляги, промочил сухое горло. Попытавшись смыть с лица пыль и засохшую на щеке кровь. Ополоснул руки, особенно царапину на ладони, чтобы не попала инфекция. В ранце среди прочих вещей лежало полотенце. Вытерся им. Стало посвежее, даже боль в голове как будто слегка утихла.

Приводя в себя в порядок, Грач подсчитывал в уме, сколько уничтожил противников. Четверых пристрелил в окопе за пулемётом, двоих — перед окопом, одного, отступающего — за окопом, германских офицера и унтер-офицера — возле дома. Возможно, были ещё один или два, но про них он не знал наверняка, поэтому и не занёс их в свой счёт.

В целом сегодняшнюю охоту Грач расценивал, как удачную, хотя в процессе и сам десять раз чуть не отбросил коньки по независящим от него причинам, а сейчас сидел трижды контуженный, пытаясь перебороть головокружение и тошноту. Обычно он по-другому работал, предпочитая находиться тем, где враг его не увидит и не достанет, подставляться под пули не любил, считал это непрофессиональным.

— Бежать-то бежал твой германец, а бой вон и поныне идёт, — резонно заметил Блохин. — Вон как громыхает!

Артиллерия действительно продолжала гудеть за горизонтом, канонада не смолкала ни на минуту. Сражение было в разгаре, за лесами и полями воевали другие батальоны и полки, но здесь наступило временное затишье.

— Есть охота, братцы, — пожаловался молодой солдат Игнат Курощупов. Этот жилистый деревенский парень с круглым, глуповато-наглым лицом, выбитым передним зубом и вздёрнутым носом был того же призыва, что и Никита, и того же возраста.