— Да брось, Никитка, мне заливать-то, — незлобиво произнёс Филимонов с отеческим укором. — Там расстояние было шагов пятьсот.

— Примерно двести восемьдесят метров, — поправил Грач.

— Ты мерил, что ли?

— Слыш, Никит, я не думал, что ты такой брехун знатный, — Курощупов с недоброй ухмылкой лежал на траве, подперев голову рукой. — Зря тебе Горелов зубы не выбил.

— Ещё слово, сам без зубов останешься, — бросил задире Грач, не удостоив его даже взглядом.

— Чо ты там вякнул? — солдат, словно боевой петух, вскочил, ощетинился. — Ты, Никита, не балуй. А то затемню быстро. Расхрабрился, гляжу, шибко? Поди-ка сюды.

Грач устало посмотрел на парня, который ни с того, ни с сего разъярился, как взбесившийся кобель. Неужели придётся драться ещё и с этим? Как будто германцев мало…

Никиту во взводе многие недолюбливали, то ли из-за того, что парень был грамотным и имел полное среднее образование в отличие от большинства личного состава, выходцев из крестьянской среды, то ли из-за его отстранённости, непохожести на остальных. Он с самого начала держался в стороне и мало с кем находил общий язык.

— Э, вы чо это удумали? — Филимонов угрожающе поднялся с места. — А ну, сядь, Игнашка! Сядь, я сказал! Ну? И ты, Никитка… не хорохорься. Чудной ты стал, ей-богу! Никак башку ушибло?

— Ушибло, — подтвердил Грач. — Видишь, ссадина.

Он не пытался играть роль, притворяться прежним Никитой Родионовым, или скрывать свой дар. Ему было плевать, что подумают окружающие, как интерпретируют случившиеся в сослуживце перемены. Наверняка спишут на контузию. На войне всякое случается.

— И это… по уставу обращайся, — предупредил Филимонов. — Забыл, что ли, как надо? Господин ефрейтор, туда-сюда. Ну?

— Виноват, господин ефрейтор, — безразлично ответил Грач.

— То-то же!

Грач не переживал из-за глупой ситуации с унтером или сослуживцами. Он знал, что Горелов долго не проживёт, как Курощупов, как и прочие солдаты, греющиеся на солнышке вокруг. Все они — покойники, и он сам, вероятно, — тоже, поэтому не стоило обращать внимание на пустяки, когда есть дела поважнее. Ссориться с мертвецами — бессмысленное занятие.

Он достал из ранца набор для чистки оружия, отвёл затвор винтовки и уже хотел протереть приёмник, но начавшаяся суета отвлекла его. Приказы, словно хлысты, подстёгивали, сгоняли с мест разморённых летним зноем и усталостью солдат.

— Рота, колоннами повзводно — становись! — поручик выбежал перед подразделением, заложил руки за спину.

— Ну вот, опять нас гонят куда-то, — Блохин с кряхтением поднялся на ноги. — И сколько же ещё маяться-то?

— Сколько положено, столько и будем, — произнёс Филимонов тоже без особой охоты. — Надоть манёвр совершать, чтоб германца бить. Поэтому давай поднимай с места задницу.

— Не побили мы его, што ли?

— Поди, нет. Пруссия-то большая. До самого Кёнигсберга придётся шкандыбать, а то, глядишь, и до Берлина.

— Далече топать, — нервно усмехнулся Курощупов.

— Ну дык, чаво хотел…

— Хорош языками молоть! Взвод, в колонну по четыре — становись! — потребовал Горелов. — В дозор идут Родионов, Курощупов, Баранов. Выдвигайтесь на версту и вперёд и продолжайте движение до соприкосновения с противником.

— Ну, с Богом, — Филимонов перекрестился.

Солдаты тяжко поднимались, взвалили на себя ранцы и скатанные шинели в тягостной необходимости исполнять приказ. Но сетовал мало кто. Всё больше копили внутри свои неуютные думы о будущем.

Разведчикам полагалось идти редким строем перед основным войском и в случае обнаружения неприятеля первыми ввязывались в бой. Их шансы выжить были малы, и, вероятно, поэтому Горелов поставил в передовую линию Грача, чтобы наказать за непослушание или вовсе избавиться от неугодного солдата в строю.

Но Грач расценивал данное назначение, как возможность поработать самому, без оглядки на жёсткие рамки строевых приказов. Там в поле или в лесной чаще не было офицеров, там он мог в полной мере проявить свои таланты, поохотиться.

Дозорные вышли первыми, не дожидаясь остальных. Четыре названных рядовых рассредоточились по полю на расстоянии шагов пятидесяти друг от друга. В это время позади полк под зычные команды офицеров построился повзводно и растянулся в цепь, и роты продолжили движение почти в том же порядке, какой сложился в ходе атаки.

Солнце давно перевалило зенит и плавно катилось к закату. Пахло полевыми цветами и летом. Мирно жужжал шмель, а бабочки и мухи резвились в тёплом воздухе. Тут и там среди скошенного поля зелёными шишками торчали скирды. И только тягостное уханье орудийной канонады напоминало о войне.

Противник пока не давал о себе знать, но далеко впереди бугрились заросли, где могли обосноваться вражеские солдаты. Неприятель мог использовать возникшую заминку, чтобы окопаться и встретить русские войска подготовленными позициям с пулемётами и артиллерией. Вот потому командование и подгоняло уставших людей, пытаясь развивать наступление.

Так Грач рассуждал, плетясь на опухших ногах всё дальше и дальше. Ему казалось странным, что вражеская оборона не имела глубокого эшелонирования, но и это, и многое другое он списывал устаревшие способы ведения войны и на постоянные манёвры, в ходе которых на отдельных участках фронта образовывались бреши.

И тем не менее новое столкновение с частями германской армии могло начаться в любой момент, и Грач постоянно прочёсывал взглядом местность впереди, не забывая контролировать солдат, шагающих слева и справа. Один из них был Курощупов, и с него не следовало спускать глаз: мало ли какая блажь стукнет в голову деревенского дурачка.

Длительные переходы, голод и головная боль ослабили тело, но Грач старался загнать их подальше, не позволить им поработить свою волю. Ему нередко приходилось часами караулить противника в засаде, мирясь с неудобствами, забывая о телесных потребностях. Но вот маршировать днями напролёт, а потом идти в штыковой бой не доводилось ни разу.

Тягот добавляла неудобная амуниция. Чего только стоила скатанная шинель, висящая через плечо, концы которой засовывались в котелок. Рубаха под ней ужасно потела. На ранце же крепилось свёрнутое полотно палатки с колышками, что давало дополнительный вес. Ноги в сапогах с тугими голенищами прели от жары, лопатка, фляга, сухарная сумка болтались на поясе, гремя и мешая движению. Винтовка с примкнутым штыком весила килограмма четыре. Вся эта поклажа до чёртиков надоела. Хотелось одеться во что-нибудь посовременнее, более эргономичное, лёгкое, во что-то такое, что изобретут лет через сто.

Скошенное поле осталось позади. Пропали за кустами и деревьями обозные повозки и крыши домов, и только дымы пожаров по-прежнему чернели на фоне бледно-синего с воздушными перьями облаков.

Образы прошлого плыли перед мысленным взором, сжимали тисками больную голову. На удивление, события из жизни Никиты Грач помнил лучше, чем собственное прошлое, от которого остались лишь случайные, призрачные обрывки.

Детство Никиты выдалось не слишком радужным. Родился он в Смоленске, в семье почтового служащего. Тот скончался довольно рано, и мать долгое время воспитывала обоих сыновей в одиночку.

Дед по материнской линии был зажиточным крестьянином в губернии, но мальчики его ни разу не видели, поскольку старик с дочерью не общался. Возможно, причиной разрыва стало неподчинение родительской воле, например, в вопросе брака. Подобные ситуации не раз становились центром сюжета в различных классических произведениях. Но точные сведения отсутствовали. Дед по отцовской линии тоже родился в деревне, но переехал в город и служил дворником, пока не помер.

В итоге помощи от родни не было, денег не хватало, мать работала, где придётся, семейство с трудом сводило концы с концами.

Поэтому старший брат Антон, так и не получив полного образования, рано пошёл работать. Устроился на какой-то склад за сущие копейки. Никита тогда только-только поступил в гимназию. Матери же, в конце концов, удалось наняться горничной в купеческий дом, где платили чуть лучше обычного, но семейство продолжало ютиться в крошечной комнатушке.