— Одевайся теплее, малыш. Там прохладно и накрапывает дождик.

Я оценил то ли порыв, то ли задумку жены: предутренняя хмарь, густой туман, дождь ещё этот — а мы под руку идём по берегу речки, и нам хорошо — то ли просто хорошо, само по себе, то ли светлая моя половинка приколдовывает малость — но какая разница? Вот только стрекот дрона где-то высоко над головой мешает — за завтраком скажу Говорухину, чтобы завязывал с мелочной опекой.

Спину словно ледяной водой окатили: пронзило предчувствие, что сейчас будет что-то нехорошее. Ладно, до машины недалеко, авось успеем — и я ненавязчиво ускорился.

— И куда мы побежали? — муркнула жена.

— Греться, радость моя. И кофе очень хочется, не говоря уж про завтрак, — улыбнулся я в ответ, надеясь, что всё выглядит естественно.

По бокам в тумане замаячили тени, но — ура! — вот она, машина.

— Садись скорее, солнышко, и дай мне блокнот с ручкой из бардачка, пожалуйста.

— Вот, держи. А это зачем?

— Колдовать буду. А ты сиди здесь и, самое главное, ничего не бойся. Можешь закрыть глаза.

Я поцеловал Наташу, взял в багажнике меч Менгу-Тимура и щелчком с брелка запер машину. Тени в тумане проступали всё отчётливее, много. Нас окружили. Что ж, поборемся. Кого там принесло?..

Давайте рассуждать логически. Кому я оттоптал гору мозолей? Правильно, Курбским и их друзьям-хозяевам Радзивиллам. Курбских осталось всего трое, из них двое в кутузке, оба уже в Слободе, а третий — мой стеснительный дружище Макс. Из Слободы живьём не сбежать даже метаморфу, значит, атакуют меня коллеги-некроманты при помощи, разумеется, ходячей мертвечины. В данном случае для меня их бойцы не столько противник, сколько, возможно, ресурс. Но, чтобы им оперировать, сперва необходимо перехватить контроль. Что-то подсказывает мне, что фамильный речитатив про холод чёрного солнышка дочитать мне не дадут, следовательно, в моём распоряжении остаётся быстрая, то есть упрощённая. начерталка. А соответствующий чертёж я давно разработал и даже пару раз испытал — правда, на папиных подчиненных, но будем надеяться. что сработает и тут. Чертеж готов, слово сказано, мана выделена — погнали.

…но меч я на всякий случай обнажил и к бою изготовился. В тумане закипела битва: значит, кого-то я перевербовал, и теперь они сражаются со своими же. Отлично, надо повторить.

…эх, как же для полного душевного спокойствия не хватает мне Есугэя! Но с ним произошла вот какая поэтическая история. Давеча я сам отправил его сопровождать в конвертоплане изловленных нами на месте преступления зловредных артефактологов Магницких и несостоявшуюся жертву, намеченную для их черного ритуала. В полёте произошло сразу два события. Во-первых, душегубы, до которых окончательно дошло, что в короткой перспективе им не светит ничего хорошего, попробовали освободиться и поднять бузу. Есугэй, который и к магии-то до сих пор относился со священным трепетом, а уж к полётам по воздуху — так и вовсе как к божественному чуду, короткими свирепыми ударами вырубил обоих, да так качественно, что в Песчаном замке пришлось приложить некоторые усилия, чтобы привести их в сознание для допроса.

Тем самым временем очнулась девушка, Ксения Оленева. Увидела Магницких, увидела Есугэя — и вцепилась в него мертвой хваткой, бессвязно шепча страшные женские заклинания «спаси!», «защити!» и «не отдавай!». Так, на руках, он её в медчасть Замка и внёс, после чего честно попытался выйти вон и ждать меня. Не вышло: Ксения впала в истерическое состояние и успокаивалсь только когда Евгений Фёдорович оказывался в тактильной досягаемости. Начальник наших медикусов Цветочный-Утешалов, аж целый адьюнкт-профессор, погрузил её в целебный сон, и волонтёра Рукоприкладского буквально выставил из медблока. Но несколько часов спустя пришлось разыскивать его у меня на квартире и возвращать обратно: очнувшаяся девушка вновь взревела и успокаиваться не собиралась, а держать её постоянно в бессознательном состоянии не выглядело правильным решением.

Так прошло два дня. Глубоко ночью Евгений Фёдорович вышел на видеосвязь. Вид он имел бледный и растерянный.

— Мой хан, — почтительно произнёс мой телохранитель, — я попал в плен, и это не только поэтическое сравнение.

— Что с тобой, друг мой?

— Я, кажется, впервые влюбился по-настоящему, — и тут он понёс такую чушь вперемешку со стихами, что стало очевидно: да, влюбился.

— Евгений Фёдорович, я от всей души желаю тебе счастья. Но помни, что ты нужен мне, и возвращайся сразу, как только это станет возможным.

…и вот теперь вокруг меня густой осенний утренний туман, в котором мёртвые солдаты Радзивиллов исступлённо рубят друг друга, а я стою один возле машины, в которой заперта моя беременная жена, гадаю, чем всё это закончится и пытаюсь сообразить, что ещё я могу сделать. Попробовал поиск, нашел несколько захоронений в пределах досягаемости. Поднял, призвал, и через какое-то время уже мои собственные бойцы, числом семь, присоединились к туманной заварушке. Были ли они вооружены хоть чем-нибудь — не ведаю: распознавать такие вещи на расстоянии, кажется, даже отец не умеет, а туман такой, что ничего не видать.

Вот из тумана вывалился огромный зомбарь, кажется, когда-то он был уруком. С занесённой саблей он бросился на меня — но изматывающие уроки старика Азарова не прошли даром, я отбил атаку и снёс нападавшему голову. Спустя минуту на меня набежал ещё один, уже человек, упокоил и его. Гости из тумана стали посещать меня всё чаще, иногда по двое-трое за раз, и тогда становилось трудновато. Потом на меня набросились пятеро, я вполне успешно сдерживал их натиск, но тут к ним добавился ещё один, и ещё, а вот сил новых у меня почему-то никак не прибавлялось, и мифическое «второе дыхание» открываться не спешило.

Зато захлопали одиночные выстрелы, и противники мои, один за другим, стали из боя выбывать. Потом, когда я зарубил последнего оставшегося, некто причесал туман из пулемёта, и настала тишина.

— Не этот, «ясные очи давай!» — прошипел знакомый голос, и через несколько секунд туман поблек и разбежался, открыв мне картину эпического побоища. Вместе с теми, кого зарубил я и застрелили те, кто внезапно пришел мне на помощь, на поляне валялось шесть-семь десятков тел. Я оглянулся. Позади стояли Дубровские.

— Успели, — констатировала Мария.

— Спасибо, друзья, — ответил я на бегу к машине, от которой в горячке боя отдалился метров на сто.

Наташа просматривалась отчетливо. Она, как послушная школьница, дисциплинированно закрыла глаза ладонями, большими пальцами при этом прижав мочки ушей. Я поцеловал её в лоб.

— Феденька, — спокойно обратилась ко мне Наташа, открыв уши. — Ладони убирать можно, или лучше попозже?

— Лучше попозже, любимая.

— Хорошо, как скажешь.

Мы все сели в «Урсу», и за пределами поляны я разрешил жене обрести зрение.

— Ух ты! Маша, Володя! Вот это сюрприз!

Главный сюрприз ждал меня дома: на рабочем столе сидел Нафаня. Был он очень серьёзен.

— Я очень виноват перед вами, мой добрый сеньор. Простите меня, пожалуйста.

— Я рад, что ты снова со мной, — мягко ответил я. Ругать друга давно расхотелось.

— Мне ещё предстоит огорчить ваших друзей: Инь… Инну забрали туда, где я провёл все эти дни.

— Надеюсь, они поймут. Ладно, сейчас мы все приведем себя в порядок и позавтракаем. А потом тебе придется перенести меня и чету Дубровских в Воронеж: на службу опаздывать у нас в Учёной Страже не принято.

…артефакты мощнейшим образом способны увеличить арсенал возможностей мага. К примеру, искусством невидимости на уровне естественного заклинания владеют считаные единицы на всей Тверди. Тогда как после покупки соответствующего артефакта — к слову, весьма дорогостоящего и требующего значительного расхода личной маны — невидимкой может стать любой маг, даже пустоцвет. То же касается заклинания телепортации — и такие артефакты тоже недёшевы и манозатратны.