«Человек этот, имеющий дерзость называть себя главой некромантов, – бродяга, пустобрёх и мошенник. Придумал себе звание: “Магистр Фауст-младший, кладезь некромантии, астролог, преуспевающий маг, хиромант, аэромант, пиромант и преуспевающий гидромант”. Наглый дурак! Не безумие ли столь самонадеянно называть себя кладезем некромантии тому, кто ничего не смыслит в настоящих науках!»

Как мы указывали выше, жители Кракова тоже весьма и весьма интересовались магией. Так что Фауст оказался в среде себе подобных. Возможно, это обстоятельство подвигло его на осуществление одного смелого опыта, о котором до сих пор рассказывают в Кракове. Я сам слышал о нём собственными ушами.

В Кракове на Рыночной площади стоит большой собор, весь из кирпича и камня, во имя Пресвятой Девы Марии; поляки называют его «костёл Мариацкий». У него две башни, одна с колоколами и другая, сторожевая, выше первой; она возносится над площадью и над городом примерно на 120 локтей. С давних времён повелось, что на верхней площадке этой башни дежурит дозорный с сигнальной трубой. Ежели завидит где-то пожар, или приближение вражеских войск, или иное какое бедствие, он трубит тревожный сигнал. А если всё тихо и мирно, то каждый час играет бодрую мелодию, называемую на венгерский манер «хейнал» (что значит «побудка»).

Так вот. Однажды погожим днём (дело было, говорят, поздней весной или ранней осенью) толпа собралась у подножия Мариацкой башни. От толпы отделился один человек, среднего роста, красивой наружности. В руках он держал что-то объёмное, то ли мешок, то ли жерди с лопастями. С такой вот ношей он обошёл башню и скрылся за дверцей, что с северной стороны. Через некоторое время фигура его появилась в нижнем из стрельчатых окон башни. И затем ещё десять раз промелькнула в окнах, расположенных одно над другим.

Это был, конечно же, доктор Фауст.

Поднявшись на самый верх, на ту смотровую площадку, откуда разносится звук краковской трубы, он расправил свою ношу, проговорил неслышные с земли заклинания и, взмахнув руками, прыгнул из окошка вниз.

Полетав немного, сделав два-три круга над площадью, он плавно приземлился возле торговых рядов, сложил обратно в мешок приспособление для полёта и под опасливый ропот окружающей публики невозмутимо удалился.

Рассказывают, что как раз в тот момент, когда Фауст готовился к прыжку, наступило урочное время, и трубач на Мариацкой башне начал играть свой хейнал. Однако, увидев полёт Фауста, до того изумился, что труба выпала из его рук, и мелодия прервалась внезапно, на неожиданной ноте.

С тех пор и доныне так и повелось играть хейнал – обрывая его на том самом звуке.

Правда, иные утверждают, что это случилось гораздо раньше, во времена татарских набегов, от вражеской стрелы, вонзившейся в горло трубача, когда он играл побудку. Нам, однако, это кажется маловероятным: ведь башня костёла Мариацкого была возведена в середине XV века; тогда, да и позже, волны татарских набегов не докатывались до столицы Польского королевства.

Некий доктор философии сказал:

«Человеку (который по-латыни Homo), единственному среди всех земных тварей – животных, растений и бездушных камней, – ведомо, что есть такая субстанция: будущее. Нам всем так же необходимо предощущать, как есть, пить и дышать. Разум есть тот ключ, которым человек пытается открыть двери будущего. Но именно тут Творец определил начало и предел возможностям нашим. Ибо знать будущее мы не можем и, вглядываясь в него, как сквозь дымчатый хрусталь, видим лишь смутные тени и неверные контуры».

Всё, что человек совершает, он совершает с мыслью о будущем.

Колумб, пускаясь в трудное и смертельно опасное плавание, осуществлял безумство ради будущего – если не всеобщего человеческого, то, по крайней мере, своего собственного: ради грядущего богатства, карьеры, успеха.

Леонардо создавал таинственно-светоносные образы, как бы извлекая их из волшебного кристалла будущего.

Даже Инститор молотил ведьм во имя светлого будущего, дабы не проникла туда, во святыню, никакая зараза.

И все науки, созданные человеческой волей и разумом, направлены к той же цели: познать будущее, найти способ созерцать его.

В первую очередь это относится к наукам, входящим в цикл естественной магии. Алхимия, астрология, механика земная и небесная, учение о целебных травах, хиромантия, медицина… Все они ставят своей задачей создание возможно более точной картины будущего – и все равным образом не достигают этого.

Пройдя различные степени исследования естественной магии и не найдя дороги к вратам Вечной Тайны, Фауст решил обратиться за помощью к тёмным силам. То есть к чернокнижию, которое называют ещё нигромантией, или чёрной магией. И осмелился воззвать к самому князю тьмы, повелителю духов.

Где и когда это произошло, не совсем ясно. Одни утверждают, что в лесу близ Виттенберга. Другие называют окрестности Гейдельберга или Ингольштадта. А может, это случилось в дебрях под Краковом.

Во всяком случае, это случилось. И даже известно, как именно произошло.

Хотя откуда это известно? Не совсем понятно. Ведь свидетелей там не было. Поведать о том, что и как было, мог либо сам Фауст, либо его когтистый собеседник. Но первый должен был сохранять всё в тайне. А тот, второй – отец лжи, и полагаться на правдивость его рассказов не приходится.

В общем, как-то оно стало известно. И мы расскажем об этом в точности так, как рассказывали нам.

Так вот. Подготовившись хорошенько, прочитав, какие заклинания творить и какие фигуры рисовать, пришел Фауст в густой лес.

Вечерело. Шёл он, шёл, пока не добрался до места, где пересекаются лесные дороги. Там, на перекрёстке, разметил ровную площадку и, произнося таинственные речения, принялся чертить осиновой палкой круги: один большой и два одинаковых малых, точно вписанных в бо́льший. Начертил и стал посередине.

Сгущалась тьма. Как только совсем смерклось, начал Фауст творить заклинания – те, которыми вызывается нечистая сила.

Вдруг поднялся в лесу треск, заскрипели деревья, зашуршала трава, и гром загремел, как перед бурей. Подул могучий ветер, поднимая тучи песка и прелых листьев, сгибая до земли древесные стволы. Будто ожил лес: замелькали повсюду тени невидимых существ; из-за каждого кустика, из-за каждой ветки потянулись когтистые лапы; мириады крыльев захлопали по воздуху. Толпы причудливых, отвратительных созданий, то ли чертей, то ли леших, запрыгали возле начертанных на земле кругов. Кривляясь и вереща, они тянули к Фаусту свои когти, клешни, лапы, стремясь ухватить его, втащить в свой нелепый хоровод. Но устоял Фауст.

Отступили тени. И тут же будто лучи и стрелы посыпались с четырёх сторон на магический круг. Грохот потряс окрестность, словно стрельба из сотен охотничьих ружей. Оглох бы Фауст, если бы не заткнул уши. Но вот пальба смолкла, засиял свет неведомо откуда. Послышались чарующие звуки множества арф и скрипок, флейт и свирелей, и сладкое пение разнеслось окрест. Шум и топот наполнили дебри, как будто деревья пустились в пляс с русалками и лешими. До упаду плясали невидимки, так что Фауст потерял счёт времени. Но понемногу утих и гомон бала. Танцевальные мелодии сменились конским ржанием, звоном мечей и копий, как на большом королевском турнире. Будто два тяжких рыцаря разгоняются, летят навстречу друг другу – вот-вот сшибутся прямо над магическим кругом…

Страшно стало Фаусту. Едва не бросился он бежать – тогда, наверное, и пришёл бы ему конец. Собрал он все силы и, творя непрестанно заклинания, встал как вкопанный на заколдованном месте.

Тогда сгустилось вверху облако, чья-то тень закружилась в воздухе, будто большая птица: то ли гриф, то ли дракон… Сотворил Фауст очередное заклинание – и летучий призрак рассыпался, издав печальный клёкот. В том месте, где только что кружил он, вспыхнула в вышине огненная звезда. И понеслась стремительно вниз, и ударила в землю возле самого круга.