Сцену снимали при свете дуговых прожекторов, при этом основной свет в павильоне не работал — режиссер хотел добиться нужной зернистости, чтобы это в действительности выглядело, как кошмар. Это же был сон Рэмбо, когда он спал в пещере после погони.

На меня надели майку, которая входила в форму американских солдат во время войны во Вьетнаме, над которой порядком поработали. Она была истрепана и порвана, местами ее запачкали искусственной кровью. Вымазали лицо грязью и сажей. Над Сталлоне тоже поработали: мы оба играли узников, так что оба должны были выглядеть изможденным. Работали над гримом целых три часа.

Потом посадили в клетку, которую специально сплели из бамбука. Пока мы сидели там, сняли общий план лагеря — несколько статистов в форме охранников с бутафорским советским оружием, которые патрулировали периметр. Я подумал, что еще недавно играл на такой же роли статиста в «Побеге из Нью-Йорка». А теперь у меня пусть и второстепенная, но заметная роль в будущем культовом фильме.

Как же быстро все изменилось.

— Сегодня, — прошептал я, когда камеры направили на нас. — Пока Луна не взошла.

Сталлоне кивнул и поморщился — по сюжету его совсем недавно крепко избили. Роль инициатора побега должен был исполнять я. Это придавало больше значимости моему персонажу.

Ну а дальше шел побег. Я провоцировал одного из охранников несколькими словами на вьетнамском — мне в этот момент почему-то вспомнился Лэ, администратор отеля «Картер». Потом солдат открывал дверь, чтобы избить меня, и мы набрасывались на него вдвоем, обезоруживали.

А дальше был рывок, потом бег через лес, который специально снимали ручной камерой, чтобы усилить ощущение хаоса.

Здесь уже были трюки, и я выполнял их сам. Котчефф был в курсе настоящих драк в «Отпоре» и позволил мне обойтись без дублера. Тем более, что трюки тут были элементарные, по сравнению с теми, которые мне приходилось ставить на фильмах Мартина.

— Ты как этому научился? — спросил Сталлоне после пятого дубля, отдуваясь и вытирая пот — под светом прожекторов было достаточно жарко. — Как настоящий каскадер.

— В прошлой жизни.

Он хмыкнул — подумал, что я пошутил.

Финальную часть флэшбека, момент, когда мы добирались до ручья и шли по нему, чтобы сбросить со следа собак, немецких овчарок, которых специально для съемки взяли у заводчика, снимали уже с включенным светом — по сюжету было утро.

Хотя ручей был искусственный, вода в нем почему-то была ледяная. Ничего не мешало сделать ее теплее. Может быть, просто экономили, не знаю.

Какое-то время снимали, как мы шли по пояс в воде, а потом, когда солнце окончательно вставало, а погоня отставала, я произнес главную фразу:

— Мы вернемся домой героями, Джон.

Сняли крупный план моего лица, а потом крупный план лица Сталлоне, его тяжелого взгляда. Он сыграл просто идеально — в нем одновременно читались и надежда, и предчувствие беды.

— Снято, — проговорил Котчефф. — На сегодня все, парни, отличная работа.

Потом мы, конечно, доснимали в павильоне еще кое-что, но в конечном итоге нам дали почти неделю отдыха. За это время я ни крошки в рот не взял, питался одним только бульоном — все-таки вес надо было хоть немного сбросить, а для этого должны были уйти мышцы. Жалко, конечно, придется набирать их снова.

А потом нас снова перебросили в Канаду.

На съемках было несколько проблем. Сталлоне решил выполнить сам один из трюков (по-видимому, насмотревшись на меня) и повредил спину, сломал ребра — пришлось остановить производство на несколько недель.

Затем кто-то обокрал склад, где мы хранили реквизитное оружие. Винтовки ввезли из штатов, а теперь они пропали и требовали замены. Само оружие, конечно, было охолощенным, но стволы легко можно вернуть к боевой готовности. Продюсерам пришлось экстренно разбираться с местной полицией и заново утрясать вопросы разрешений.

С того момента нас начала охранять канадская армия, самая настоящая, она же и играла в массовке.

Меня эти сложности напрямую не касались, моя часть съемок почти завершилась, я лишь ждал финала — там была припасена последняя моя сцена. За это время со мной сняли только еще одну сцену, которую Сталлоне придумал прямо по ходу. Я слушал репортаж на радио об охоте на особо опасного преступника, который якобы убил и ранил нескольких полицейских.

На самом деле по сюжету Рэмбо никого не убивал — единственный погибший полицейский сам выпал из вертолета после того, как герой бросил в него камень. Выбора у Рэмбо не оставалось, его зажали в угол и едва не убили.

Финальную сцену снимали уже в апреле. Это был эпизод в осажденном полицейском участке, куда я приходил вместо полковника Траутмана. Я вошел походкой смертельно уставшего человека. Впрочем, Сталлоне выглядел не лучше, мы действительно сильно устали, вымотались из-за графика, из-за местной унылой погоды. Он сидел на перевернутом столе, весь в крови и грязи, сжимая в руках пулемет. Когда я вошел, он вскинул его и прицелился в меня, сыграв готовность выстрелить.

— Джон! — сказал я тихо, останавливаясь у входа. — Это я. Опусти оружие.

— Делмер? — прохрипел он.

— Да, это я. Опусти оружие.

Он медленно направил ствол пулемета вниз, и я заметил, как его руки дрожат. Они дрожали по-настоящему. Я подошел ближе и присел на другой стол.

— Все кончено, Джонни, — произнес я. — Кончено.

— Ничего не кончено! — вдруг заорал он, и у меня мурашки по коже побежали — это был тот самый «nothing is over», который я помнил из настоящего фильма. — Ничего! Это не закончить просто так! Ты же меня понимаешь, ты меня понимаешь лучше всех! Это была не наша война! Мы делали все, чтобы победить, а нам этого не дали!

Он вскочил, отшвырнув пулемет в сторону, сделал круг по разгромленной комнате, повернулся ко мне.

— Мы вернулись, и в аэропорту эти черви встречали нас, плевали в нас, кричали «детоубийца»! Кто они такие, чтобы нас осуждать? Кто они, если сами там не были, если сами не знают, о чем вообще орут?

— Это были тяжелые времена, Джонни, — сказал я, играя человека, который пытается говорить спокойно, но на самом деле у него в душе та же самая боль, только выражается она иначе. — Это в прошлом.

— В прошлом? Ты умираешь от рака, и никто не хочет для тебя ничего сделать! И что у тебя? Ферма? Для нас жизнь на гражданке — это ничто. Там у нас был кодекс чести, мы прикрывали друг другу спины! А здесь нет ничего!

Он остановился на секунду, будто задыхаясь. Я не отрывал взгляда от Джона Рэмбо. Тот продолжил:

— Там мы могли управлять боевыми вертолетами! Мы водили танки! Нам доверяли технику на миллионы долларов! Мы отдали здоровье за эту страну! А что теперь? Меня даже парковщиком не берут, а тебя никто толком и не лечит, хотя это они распыляли там эту дрянь!

Он бросил взгляд на пулемет, лежащий у стены, потом медленно опустился на пол.

— Господи, прости меня, — прошептал он, обхватив голову. — Господи. Мы вдвоем остались. Где они все? Где? В аду или в раю?

Он резко поднял голову, посмотрел на меня и сказал:

— Помнишь Джоуи Данфорта? Помнишь остальных? У нас там были парни, которые были нашими друзьями, черт возьми, а тут у нас никого нет!.. Помнишь Данфорта? Он носил черную повязку на голове, я еще взял один из этих чертовых волшебных маркеров, и он попросил меня написать на ней: «Если найдете, отправьте в Лас-Вегас». Ты был там вместе с нами, мы все время трепались про Вегас. И машина эта проклятая, красный «Шевроле» пятьдесят восьмого, мы постоянно говорили про нее. Он говорил — вернемся и будем гонять, пока шины не сотрем до обода.

У него дрожал голос, срывался, и слезы текли уже настоящие.

— Тебя там не было, ты был в госпитале. Мы сидели в баре в Сайгоне, и к нам подошел мальчишка с ящиком для чистки обуви. Повторял все время: «Почистить, почистить». Я сказал «нет», а он не отставал, и Джоуи сказал: «Давай». Я двинул за пивом, а в ящике была бомба, и его просто разорвало на куски прямо там. И все вокруг было в его кусках, я был в его крови. Кровь везде, я пытался собрать его внутренности обратно, а он говорит: «Я хочу домой, Джонни, я хочу водить свою 'Шеви». И знаешь, что я ему ответил? Я спросил, как он будет ее водить, если у него больше нет ног!