Вместо того, чтобы всё это высказать, снова на минуту-другую вспомнивший рабочие навыки доктор Ляхин убедительно поблагодарил Алексея Степаныча за заботу: врачебная профессия научила его, как работать голосом, и как казаться людям вежливо и внимательно их слушающим в любом случае. Даже когда в это время ты мысленно подбираешь им препарат подешевле и поэффективнее, или мысленно же дискутируешь по поводу этого выбора с ругающим тебя куратором. Иногда без такого «пробела» действительно было не обойтись: ещё в те годы, когда Николай подрабатывал медбратом на полставки, он повидал немало больных, которые отказывались подставлять ему попу под укол, пока не расскажут всё что думают о текущем политическом моменте. Понимая разницу между важным и не очень, он никогда подобным не злоупотреблял, и в этот раз получилось, вроде, неплохо – дед остался доволен. Обижать его Николай вовсе не хотел, – при таком возрасте к подобным мелочам нужно относиться снисходительно и с пониманием. Дай Бог нам всем быть настолько сохранными в его годы. Если доживём, конечно.
На часах было уже одиннадцать, когда все улеглись. Лёжа на диване под сдвоенным пледом, Николай без внимания слушал бубнящие за стенкой голоса – дед с женой что-то продолжали обсуждать. Вроде бы успокоились оба, и теперь наверное разговаривают просто так, чтобы утомить себя для сна. Самому ему опять не спалось, болел порезанный вчера и потянутый сегодня бок, – ноющей, протяжной болью. Болели руки и, почему-то, ещё и шея. Вставать утром на работу будет, наверное, невмоготу. И ещё надо будет что-то придумывать с массажными клиентами – со своими-то больными он к 5.40 вполне успеет закончить, если не будет сачковать. Но вообще надо что-то придумывать: ночевать в этой квартире завтра уже нельзя – это будет совсем уж наглость в стиле «Я к вам пришёл навеки поселиться». Алексей Степаныч с женой – милейшие люди, но напрягать их тогда, когда можно хотя бы попытаться справиться самому, – это стыдно.
Постаравшись не скрипнуть продавленными пружинами, Николай бесшумно поднялся с дивана и подошёл к окну. Белый плафон раскачивающегося под порывами ветра уличного фонаря мотался на натянутых проводах. Окно выходило на стык Малой Посадской улицы с Большой, и при желании можно было смотреть как в одну сторону, так и в другую. В стекло несильно колотил косой дождь, капли которого разлетались в разные стороны, образуя на мгновения подобие ромашки. Снизу проехал тяжёлый крытый фургон, за ним ещё один. Обе машины остановились как раз на изгибе улиц, и погасили фары. Машинально, Николай обернулся назад: света в комнате не было, но на всякий случай он встал спиной к занавеске и отодвинул лицо от стекла на десяток сантиметров – даже так его будет заметно меньше. Из машин никто не выходил, но просто по их внешнему виду и почти неразличимому в такую погоду цвету крыш он почему-то заключил, что это стандартные фургоны местного ОМОНа. Классический стереотип: на улицу въезжают грузовики, из кузовов выпрыгивают солдаты в серой форме, и начинается облава…
У окна он простоял минут пятнадцать, пока не начали мёрзнуть ноги. Фургоны так и стояли, как неживые. Что бы это значило? Постепенно Николай начал на себя злиться: искать многозначительность в самых примитивных вещах – это был уже перебор. Если не спится – подумай о работе. Скажем о том, как перераспределить суточные дозы инсулина сразу у двоих своих больных, учитывая планируемое введение в их схемы новомодного гларгина. Или о том, что делать, оставшись без денег, -учитывая, что завтра придётся сказать клиентам о том, что они остаются без массажа, потому что ему надо куда-то там уходить. Извините, в наше время такие номера не проходят: скорее всего все трое поступят именно так, как ему объяснил «шифоньер» Дмитрий Иванович – найдут кого-то другого. До журнальной зарплаты ещё недели три – и это в том случае, если её выдадут без обычных рассказов о случайно затерявшихся бумагах о проделанной им за месяц работе. Да и в любом случае – это слёзы, а не деньги. Попробовать с утра снова поговорить с Алексеем Степанычем, и на свежую голову объяснить ему, что к шести он прийти не сможет? Бесполезно, – учитывая сложность цепочки до соседского внука, которому всё это совершенно не нужно. И с другой стороны – дед Лёша может серьёзно обидеться на такое. Он действительно искренне пытается помочь, действуя в рамках своих стариковских сил и иллюзий. Даже если это бесполезно, отказываться всё равно нельзя.
Утром Николай не стал поднимать продуманный ночью вопрос, а только поддакивал. Он решил, что если припрёт, то денег можно попросить и у родителей – в любом случае то, что он не приходит домой уже который день, могло показаться им странным. Раньше, во всяком случае, такого не случалось. Выйдя из подъезда, он ещё раз поискал глазами не понравившиеся ему грузовики, но тех на улице уже не было – уехали.
Что касается больницы, то в ней всё было более-менее по-прежнему. За ночь умер ещё один человек – но вероятнее всего всё же от «нормальных», не вызывающих никаких лишних подозрений причин. Умершей больной было за 80, она уже лет 30 страдала сахарным диабетом, имела полный букет всех сопутствующих патологий, да и погибла, собственно, от утяжеления диабета до комы на фоне обострения банального хронического пиелонефрита. Терапия её была совершенно правильной, не раз проверенной, но инерция и тяжесть происходящего оказались слишком значимыми для её возраста и состояния, что и привело к тяжёлому исходу. Такое случалось, и не выглядело ничем из ряда вон выходящим, а от странных смертей последних месяцев отличалось именно классическим течением всей картины последних дней больной. Клинический разбор назначили на следующий день, что Николая не удивило – старшие врачи вероятнее всего решили дождаться результатов секции^.
– Колька, чего ты такой злой сегодня? – спросил у него Игнат после утренней конференции.
– Я не злой, я задумчивый.
– Над чем? Базен на редкость обычно умерла. Ты видел результаты её УЗИ? За 30 лет от её почек труха осталась, так что тут хотя бы быстро…
– Игнат, – ответил Николай, даже не особо вслушиваясь в его размышления вслух. – Ты никогда не интересовался, какие профессии были у тех больных, которые у нас умерли?
– Нет, – Игнат остановился у подоконника сразу за лестничной площадкой, проводив взглядом стайку симпатичных девочек-старшекурсниц. – Но заранее можно сказать, что большинство пенсионеры.
– Да, конечно. А до пенсии?
– А какая разница?
Было понятно, что Игнат удивился, – брови его поползли вверх.
– А никакой. Просто так. Подумай сам, только не слишком делись этим с окружающими. Даша вот поделилась…
Они встретились глазами. В последний день, когда Дашу видели живой, Игнат высмеял её за конспирологическую теорию. Чем его теория была хуже?
Они разошлись: доктор Рагузин задумчиво, доктор Ляхин – несколько облегчённо, спокойно подняв голову. Чувствовать Игната за плечом будет полезно. Даже если никакой флотофоб вовсе на самом деле не травит имевших когда-то отношение к морю и флоту, никому теперь не нужных пенсионеров, или даже вполне ещё работающих людей, – Игната это может «зацепить». Так или иначе, давать ему абстрагироваться, оставаться в стороне от происходящего, было бы расточительством.
Снова больные, снова метры электрокардиограмм и листки рентгеновских снимков поверх негатоскопа. Старый, потёртый аппарат, стоящий в рентгенкабинете уже лет тридцать, мигал и потрескивал – похоже, отставал какой-то из электроконтактов внутри. Подошедшая врач плюхнула на стол перед Николаем пухлую стопку исчерканных жёлтых конвертов с рентгеновскими негативами, – язвы двенадцатиперстной кишки, посмотреть которые он договаривался. Хорошо, что не забыл. Годы на снимках были отмечены разные – от месячной давности до середины 60-х: такие снимки уже начали трескаться по краям.
– Спасибо.
– Вот этот интересный, – сказала присевшая рядом врач, вытаскивая один из конвертов из стопки.
Он поднял глаза – та самая темноволосая девушка, которую он видел только мельком, и имени которой он так и не знал.