– Знаешь, это не только мое решение. Я принял его, посоветовавшись с Джоливетом и Майешем. И с матерью. Что касается отца… увы, придется им поверить мне на слово.

Да уж. На следующий день после убийств в Галерее король удалился в Северную башню и с тех пор не покидал ее. Слуги приносили ему пищу; он не выходил, не показывался, не разговаривал, не реагировал, когда к нему обращались. Майеш говорил, что это шоковое состояние – он называл болезнь короля «кататонией», – и уверял, что, подобно любой другой болезни, со временем оно пройдет.

И все же правду о состоянии короля тщательно скрывали. Кроме Кела, только Конору, Майешу, Джоливету и королеве было известно о том, что он не говорит, что «указы короля», исходящие якобы из Северной башни, на самом деле были указами Конора и что принц составлял их с помощью советников.

– Да, – кивнул Кел. – По-моему, обидно. Тебе все это время удавалось избежать войны с Сартом только благодаря своим дипломатическим способностям и стараниям. – Работа до рассвета, искусно составленные послания, извинения, не содержавшие признания вины, уступки без капитуляции. – Но никто не узнает о том, что это твоя заслуга. По крайней мере, Семьи Хартий не узнают.

– Возможно, – пожал плечами Конор. – Но я прекрасно знаю, что такое шантаж. – Его улыбка была грозной, как блеск клинка. – Сарту плевать на смерть принцессы. Они рады, что получили предлог, позволяющий предъявлять нам требования. А как только ты попадешься на крючок шантажисту, ты пропал. Он не оставит тебя в покое, он будет приходить снова и снова, будет требовать больше, и неважно, сколько ты заплатишь. Сарт не возьмет и не исчезнет в один прекрасный день, как это сделал Проспер Бек.

Проспер Бек. Иногда Келу трудно было поверить в то, что преступник, с которым он когда-то заключил сделку, чтобы спасти жизнь и рассудок принца, просто покинул Кастеллан. Именно появление Бека привело Кела в темный мир Короля Старьевщиков: Бек вздумал соперничать с Андрейеном, и Король Старьевщиков поручил Келу выяснить, кто именно на Горе финансирует разнообразные криминальные предприятия Бека. Кел тогда решил, что Бек – это более жестокая и опасная версия Короля Старьевщиков, преступник, не связанный кодексом чести, в отличие от Андрейена. Темная лошадка, непредсказуемый человек, способный на все.

Конор продолжал говорить о Сарте; Кел заставил себя забыть о Беке и сосредоточился на словах принца.

– Единственный способ сдержать Сарт – это продемонстрировать силу, дать им понять, что связываться с нами не стоит. Когда я заключу этот брак, страна получит деньги и военные корабли; после этого шантажировать нас станет слишком опасно. – В его серых глазах вспыхнули странные огоньки. – Кстати, о браке. Скоро приедет Артал Гремонт. Нам всем придется готовиться к нескончаемой демонстрации триумфа. Леди Аллейн превратит помолвку дочери и свадебные торжества в настоящий спектакль.

Кел на долю секунды помедлил и не успел отразить колющий выпад Конора; Конор постучал по его куртке острием учебного меча, защищенным специальной накладкой, словно говоря: «Будь внимательнее».

Кел деревянным голосом произнес:

– Ты прав, это будет ее триумфом. Наконец она достигнет того, к чему стремилась: выгодно выдаст Антонетту замуж. Интересно, на что леди направит свою энергию после того, как высохнут чернила на свидетельстве о браке.

– Думаю, сделает все возможное, чтобы захватить руководство чайной хартией Гремонта, ведь ей мало своей собственной, – усмехнулся Конор. – Придется мне внимательнее следить за этими двумя. Такие огромные богатства и власть, сосредоточенные в руках одной семьи… нет, это не к добру. Но, по крайней мере, Антонетта – девушка не амбициозная, – добавил он, – хотя мамаша наверняка начнет ее подстрекать.

Не амбициозная. Именно так все думали об Антонетте; и только Кел знал, что все ошибаются. Он помнил, как она сказала ему о том, что хочет контролировать шелковую хартию. В другой раз она заметила, что ее мать считает неприемлемым передать управление предприятием незамужней женщине, однако после свадьбы она сможет самостоятельно вести дела и распоряжаться состоянием до совершеннолетия наследников. Итак, Антонетта готова была связать свою жизнь с таким неприятным, грубым, порочным человеком, как Гремонт, ради того, чтобы получить контроль над самой ценной хартией Кастеллана. Это многое говорило о ее амбициях.

– С другой стороны… – пробормотал Конор, отклонил меч Кела, сделал движение клинком сверху вниз и коснулся плеча противника; Кел застыл, признавая победу принца. – Я часто думаю о фразе, которую сказал старик Гремонт перед смертью. Никому нельзя полностью доверять.

Кел на мгновение прикрыл глаза, вспоминая слова старого аристократа. Он, Кел, был рядом, когда умирал Гремонт, он был единственным, кто провожал несчастного в последний путь через серую дверь, а Гремонт его даже не узнал. Думал, что говорит с Конором.

«Никому не верьте, – сказал он. – Ни матери, ни советнику, ни друзьям. Никому на Горе нельзя доверять. Доверяйте только собственным глазам и ушам, иначе Серый Змей придет и за вами».

Эти слова предназначались для Конора. Кел пересказал принцу краткий разговор с умирающим в один из ужасных дней после нападения, когда Конор не спал ночами и до утра расхаживал по их спальне. Когда Кел повторил слова Гремонта, на губах Конора промелькнула призрачная улыбка.

«Да, ценный совет, – сказал он тогда, – но в нем не было необходимости. Я и без того никому не доверяю – кроме тебя, разумеется, но ведь ты же и есть мои глаза и уши, разве нет? Ты мне не советник, не друг, ты мне даже не брат. Ты, скорее, мое второе „я“. И сейчас ты нужен мне больше, чем когда-либо прежде. Не только для того, чтобы меня охранять, но и для того, чтобы смотреть и слушать. И рассказывать мне об увиденном и услышанном».

Кел промолчал в ту ночь. Он не мог сказать Конору, что и он, Кел, тоже лжет – пусть даже это делалось ради блага принца. Тогда не мог. Не мог и сейчас. Он молчал и скрывался, повторяя себе, что этим помогает Конору. Что однажды Конор узнает правду и простит ему предательство.

– О, как хорошо, что вы пришли, – воскликнула Антонетта Аллейн, с трудом выбираясь из-под огромной горы подушек, наваленных в изголовье ее позолоченной резной кровати. – Кто-нибудь, кроме Магали, видел вас около дома?

Лин Кастер покачала головой. На крыльце у нее действительно произошла небольшая стычка с Магали, горничной Антонетты; Магали была решительно настроена избавить Лин от верхней одежды и медицинской сумки, а Лин отказывалась расставаться и с тем, и с другим. Безмолвная борьба происходила под настороженными взглядами двух дюжин покойных Аллейнов, смотревших на женщин с портретов.

Лин до сих пор не привыкла к обстановке дворца Аллейнов. Он был не таким величественным и пустынным, как жилище Ровержей; напротив, он был забит самыми разными вещами: пейзажами в роскошных рамах, массивными серебряными вазами из нескольких ярусов с пышными букетами шелковых цветов, позолоченными часами, мраморными бюстами древних поэтов и драматургов. Все предметы мебели, которые можно было покрыть позолотой, были позолочены, а все остальное было отделано белым кружевом, напоминавшим фату невесты.

Горничная в конце концов сдалась, оставила в покое имущество Лин и провела ее по позолоченной лестнице в длинный коридор, устланный шелковым ковром ручной работы. Вдоль лестницы были развешаны зеркала в серебряных рамах, и Лин мельком взглянула на свое отражение: рыжие волосы, заплетенные в тугие косы, серое ашкарское платье без отделки, потертая кожаная сумка на плече. Без сомнения, она была самой простой и неприметной вещью в этом доме.

Лин невольно вспомнила тот первый раз, когда Антонетта вызвала ее к себе. Она удивилась, получив письмо с просьбой прийти, поскольку семья Аллейн была одной из богатейших в стране, но Антонетта была тверда. Она желала, чтобы Лин посещала ее каждую неделю, обязательно в один и тот же день и час, причем эти визиты следовало хранить в строжайшей тайне. Антонетта не сказала, почему назначила именно это время, но Лин из разговоров с Келом в Черном особняке поняла, что леди Аллейн еженедельно играет в карты с другими знатными дамами Горы, а это означало, что матери Антонетты, скорее всего, не будет дома.