Теперь вблизи было видно, какие у царицы усталые, грустные глаза. Набрякшие от частых слез веки были полуопущены, отчего издалека казалось, что она то ли напугана, то ли подозрительна.
— Ложитесь, — попросил я, — я вас полечу, а потом вам нужно будет подольше поспать. Надеюсь, после этого голова болеть перестанет.
— Полно, голубчик, меня иноземные доктора, коих покойный муж привез со всего света, не смогли вылечить. Куда тебе с ними тягаться!
— Попробую, может быть, и получится. Вам для лечения ничего не нужно делать, просто ложитесь удобнее и закройте глаза.
Мария Григорьевна кивнула дочери и послушно выполнила мою просьбу. Я перекрестился на иконы, не потому, что надеялся, что они мне помогут, а для того, чтобы успокоить религиозную подозрительность Ксении. Она чувствовала ответственность за то, что приблизила к матери никому не известного человека и смотрела за мной в оба. Дальше я применил свою обычную методику и спустя четверть часа царица крепко спала, а я был почти полностью обессилен. Надо сказать, что мои шаманские пассы на Ксению произвели хорошее впечатление. Теперь она смотрела на меня без прежней плохо скрытой враждебности. Отчасти даже благосклонно.
— Что с матушкой? — спросила она, когда мы тихо вышли из опочивальни.
— Страдает после смерти вашего отца. Если сумеет отвлечься от горя, тогда скоро выздоровеет. Ей стоило бы съездить на богомолье в святые места. Только теперь этого делать нельзя, на дорогах слишком опасно.
— Неужели у нас не хватит стрельцов, чтобы в пути отбиться от разбойников?! — высокомерно воскликнула Ксения.
— Царевна, — устало сказал я, — мне нужно отдохнуть. Давай отложим спор до следующего раза. Если я тебе больше не нужен, разреши уйти.
— Нет, уходить тебе пока рано, ты же обещал вылечить матушку. А отдохнуть можешь в моих покоях.
Предложение прозвучало так двусмысленно, что я не нашел, что сказать, только скосил на нее взгляд. Однако васильковые глаза смотрели так безмятежно, что я устыдился своих мыслей.
Жила Ксения в покоях рядом с матушкиными. Как и у той, ничего интересного в ее помещениях не оказалось. Разве что наряженная в лоскутное платьице карлица, с шутками и прибаутками, которых я не понял, подбежавшая к царевне. Ксения незаметным движением руки ее остановила и велела устроить меня на отдых. Карлица удивленно осмотрела мужчину, позвала за собой и побежала впереди, забавно перебирая коротенькими ножками. Однако как только мы остались одни, сделалась серьезной и, взглянув на меня без улыбки, спросила:
— Ты, добрый молодец, кто таков?
— Лекарь, лечу царицу от головы, — вежливо ответил я.
— А почему отдыхать среди бела дня собрался, да еще в женских покоях? Никак сам занемог?
Шутка вышла вполне серьезная, и я так же серьезно на нее ответил:
— Что делать, голубушка, и лекаря, случается, болеют, не болеют одни ангелы небесные, Вот ты-то здорова ли?
— Здорова, молодец, я так мала, что во мне болезни не помещаются.
Так перекидываясь не очень искусными и глубокомысленными репликами, мы прошли через две небольшие комнаты, в которых почти не было мебели, разве что встроенная, которую сделали при строительстве, вроде лавок и столов, и попали в совсем крохотную комнатушку. В ней не было даже оконца, так что напоминала она пустую кладовку.
— Вот лавка, ложись, отдохни пока, — сказала провожатая. — Как понадобишься Ксюшке-вострушке, я тебя мигом позову.
— Погоди, — остановил я ее, — как тебя звать-величать?
— Меня-то? Матрена, в воде мочена, ростом малая, умом большая.
— Это я уже понял, — серьезно сказал я. — Только зачем говоришь, что ничем не больна, когда у тебя глаза гноятся?
— Э, добрый молодец, глаза не... (она вставила ядреное словечко), проморгаются.
— Зачем же ты так, я ведь не царских кровей, мне такие шутки не смешны. Давай лучше тебя полечу.
— А сможешь или на меня ... положишь? — опять по привычке нести смешную, двусмысленную ересь откликнулась она.
— Смогу, — коротко ответил я. — Садись на лавку и закрой глаза.
— Ладно, — рассудительно сказала она, меняя тон разговора, — попробуй, полечи, попытка не пытка.
У Матрены был сильнейший конъюнктивит, болезнь без нормальной антисептики опасная, заразная, приводящая к трахоме и многим осложнениям. Она была довольно типична для этого времени. Во всяком случае, я встречал много людей с красными гноящимися глазами.
Я несколько минут пошаманил над лицом карлицы, пытаясь снять своим полем воспаление, а потом посоветовал промывать глаза настойкой из ноготков. Матрена отнеслась к лечению серьезно и окончательно перестала придуриваться. Ушла она, проникшись, так сказать, уважением к медицине.
Пока меня никто не тревожил, я вытянулся на скамье и заставил себя заснуть, чтобы восстановились силы, Однако сон не шел, я просто лежал в темноте кладовки и пытался разобраться в побудительных мотивах своих последних действий. Не могу сказать, что доживающая последние дни династия волновала мои патриотические чувства, но по-человечески эти люди были мне симпатичны. Ксения же со своими васильковыми глазами и нежной, матовой кожей еще и понравилась как женщина. Мне, скорее всего, было просто по человечески жаль этих людей, которых неминуемо раздавят непреодолимые обстоятельства, чье-то стремление к власти, честолюбивые устремления, предательство одних и равнодушие других.
Как часто бывает, мудрые мысли начали переполнять голову, потом они стали приобретать какой-то фантастический характер и мешаться. Мне все еще казалось, что я никак не могу уснуть. Я лежал настороже, ожидая чего-то важного, что должно вот-вот произойти, но все не происходит. Поэтому, когда моего лица коснулась чья-то легкая рука, я, не просыпаясь, спросил своим обычным голосом:
— Что случилось?
— Вставай, добрый молодец, тебя Марья-царица кличет, — ответил нежный, детский голосок.
— Какая еще царевна? О чем ты, девочка? — спросил я веснушчатую девчонку лет шести в розовом платье с оборками и двумя рыжими косичками-хвостиками, требовательно смотревшую на меня прищуренными зелеными глазами. — Иди к своей маме.
— Просыпайся, добрый молодец, а то, гляди, царица рассердится!
Я пришел в себя и понял, где нахожусь.
— Это ты, Матрена?
— Я, молодец, вставай скорее, цари ждать не любят!
— Долго я спал?
— Долгонько, скоро вечер.
Я встал, пригладил волосы руками, надел свой бухарский шлем и пошел вслед за карлицей.
В светлице Марии Григорьевны, кроме нее и «фрейлин», была еще Ксения. На улице смеркалось, и здесь уже зажгли свечи. Царица в домашнем платье сидела за столом, вокруг на низких скамейках и табуретах, чтобы быть ниже ее, расположилось с десяток женщин. Ксения сидела на низеньком стульчике в ногах матери. Я низко поклонился присутствующим.
— Подойди сюда, — приказала царица.
Я подошел и еще раз поклонился, на этот раз светски.
— Помог ты мне, лекарь, — негромко сказала она, — спасибо.
Я, не зная, что положено говорить в таком случае Царственным особам, не «рад же стараться», просто поклонился.
— Завтра еще приди, — велела Марья Григорьевна и махнула рукой в сторону двери.
Как можно было догадаться, аудиенция на этом закончилась, и меня отпускали восвояси. О гонораре разговора не возникло. Впрочем, я уже привык к тому, что чем выше по положению или богатству пациент, тем меньше он думает о хлебе насущном, понятно, не своем, а окружающих. Люди знатные и возвышенные редко бывают столь меркантильными, чтобы вступать в разговоры о гонорарах, предпочитают одаривать своей благосклонностью.
Мне осталось только поклониться и, пятясь задом, отступить к выходу. Сладкая надежда этим вечером сумерничать с Ксюшей не состоялась. За дверями меня ждала маленькая подружка.
— Здесь ночевать будешь или пойдешь восвояси? — спросила она.
— К себе пойду, меня товарищи ждут, наверное, уже волнуются, куда я делся.
— Завтра государь тебя в библиотеку поведет, велел передать. У него много книг хороших.