«Господи, Альбина, ну что за бред ты несешь», — оборвала она саму себя. И тут же поймала на мысли, что раньше ничего подобного ей в голову не приходило.
Они добрались до места. В аэропорту Кельн/Бонн царило привычное оживление. Утро и вечер всегда были временем основных нагрузок, когда чиновники, дипломаты, промышленники, банкиры и другие деловые люди отправлялись на важные встречи и возвращались домой. Семью Кацолаповых встретил сотрудник протокольной службы, чтобы без проволочек сопроводить в VIP-терминал. Пока все шло по плану.
Стрелец на всякий случай внимательно сканировал пространство вокруг, но ничего подозрительного не замечал. Он в очередной раз пожалел, что эпоха мобильных телефонов еще не наступила и полковник Кузнецов не может оперативно поделиться с ним новостями относительно того, как развивается ситуация у дверей его апартаментов.
Альбина шла рядом, крепко держа Танечку за руку. Он видел, что жене очень трудно расставаться с дочерью. Даже несмотря на то, что в Москве девочку ждал самый сердечный прием, и та вседозволенность, которую могут позволить ребенку только любящие бабушки и дедушки.
Арсений Дмитриевич Кацолапов в джинсах и кремовом льняном пиджаке органично смотрелся на фоне западногерманских пассажиров. На первый взгляд никто бы и не догадался, что этот человек — один из влиятельных чиновников советского Министерства иностранных дел. Сегодня Кацолапову это было на руку: он меньше всего хотел привлекать к себе и семье излишнее внимание. Хотя зять и сделал все, чтобы успокоить Арсения Дмитриевича, замминистра кожей чувствовал, что все совсем не так гладко, как было обещано советником и резидентом. Но менять что-либо было уже поздно.
— Альбина, доченька, все еще можно переиграть, ты можешь полететь вместе с нами, — ласково обратился он к дочери.
— Папа, мне кажется, мы все уже решили, не стоит переливать из пустого в порожнее, — категорично ответила она. — Я остаюсь в Бонне, с Костей. Да и вообще мы с тобой увидимся уже через пару дней. Я, кстати, никогда не была в Хельсинки, — она искусно перевела тему.
— Да нечего там смотреть, — безапелляционно заявил Кацолапов. — Нашей Москве, я уже не говорю о Ленинграде, этот северный городок и в подметки не годится.
— Вот уж не думала, что ты такой…
— Какой «такой»? — Арсений Дмитриевич перебил дочь, не дав ей закончить фразу.
— … консервативный, — осторожно заметила она.
Кацолапов усмехнулся.
— Поживешь с мое, посмотришь, какой сама станешь, — многозначительно произнес он, передавая офицеру пограничной службы дипломатические паспорта.
Мирослава Семеновна, выбравшая для дороги платье в стиле сафари и элегантную шелковую косынку с анималистическим принтом, красиво повязанную на шее, крепко обняла Альбину.
— Не обращай внимания. Он уже в своем кабинете на Смоленской. А там, сама понимаешь, совсем другие правила, — тихонько шепнула она дочери на ухо. — За Танюшку не переживай. Ей с нами будет хорошо.
— Мама, она должна читать, в том числе на немецком, — Альбина давала последние инструкции. — Я положила в ее чемодан книжки и задание, которое ей дала на лето Римма Карловна. И пожалуйста, никаких поблажек. Сначала дело, а потом все остальное.
— Альбиночка, ты словно сама не была ребенком… — укоризненно улыбнулась Мирослава Семеновна.
— Вот потому что была и кое-что помню, настаиваю на дисциплине, — Альбина продолжала гнуть свою линию. — Если бы не твоя ежедневная муштра, слишком многое прошло бы мимо меня. И вообще, чем больше она сделает летом, тем легче ей будет во время учебного года.
— Спасибо, доченька, — Мирослава Семеновна была польщена признанием Альбины. — Но говоришь ты сейчас точно как твой отец. Даже интонации совпадают.
— Мама, ну что ты такое придумала? — возмутилась Альбина.
Женщины рассмеялись.
Июнь 1973 года. Бонн. Квартира советника Басова
В служебной квартире советского дипломата царил полумрак. Тяжелые шторы в гостиной были плотно задернуты, но это не мешало ярким лучам утреннего солнца красиво пробиваться сквозь щели, создавая свой собственный уникальный рисунок на паркете и стенах.
Джек Зински сидел в глубоком кожаном кресле в центре комнаты, не обращая внимания на красоту боннского утра. Сейчас ему было совершенно все равно, где он находится. Зински почти не шевелился, дышал ровно и неглубоко, как будто старался превратиться в безмолвную часть интерьера. Револьвер «Смит-Вессон» лежал на его коленях. Тяжелый барабан был полон. Палец нелегала периодически касался холодного спускового крючка. Это успокаивало.
Внутри у Джека бушевал пожар, но это внутри, внешне он казался каменным истуканом. Сколько раз ему приходилось вот так же, как в этот раз, поджидать жертву, Зински и сам не смог бы сосчитать. Даже под угрозой пыток. Охота на людей за последние годы стала для него настолько привычной и обыденной, что давно уже перестала вызывать эмоциональный отклик. Но в этот раз все было совсем иначе.
Он не мог простить этой русской того, что ей удалось вывести его из себя, что из-за нее он пошел против Компании — так агенты ЦРУ между собой называли место своей службы. Подсознательно Джек Зински чувствовал, что дело вовсе не в женщине, что проблема кроется в нем самом — это он изменился до неузнаваемости. Но остановиться уже не мог и упрямо продолжал винить во всем Альбину.
Зински обвел гостиную тяжелым взглядом. На журнальном столике стояла брошенная в спешке кофейная чашка. Рядом на диване лежал забытый детский журнал. Все это вызывало у американца плохо контролируемую ярость. Этот чужой, глубоко отвратительный ему мир должен был исчезнуть. Вместе с ненавистной бабой.
Его обострившийся до предела слух ловил каждый шорох за стенами. На улице едва слышно зашуршали шины — это мимо дома проехал очередной автомобиль. Зински даже не повернул головы. Наружка КГБ? Нелегалы Маркуса Вольфа? Парни из BfV? Или просто случайный автолюбитель? Ему было плевать. Пусть Штази стягивает кольцо вокруг дома сколько угодно. Они думают, что защищают объект снаружи, но дилетанты опоздали. Хищник уже внутри.
Джек прикрыл глаза. Он мысленно хронометрировал время. Дорога до аэропорта Кельн/Бонн, протокольные формальности, взлет самолета, обратный путь… У него в запасе было еще минимум сорок минут.
Вдруг в тишине подъезда раздался отчетливый звук — похоже, что внизу глухо хлопнула внушительная входная дверь. Кто-то зашел в подъезд. Через некоторое время послышались шаги. Сначала тихие, а затем все более отчетливые. Люди поднимались по ступеньками. Их было двое. Мужчина ступал тяжело, уверенно. Женщина — быстро и легко.
Зински мгновенно подобрался. Его глаза хищно блеснули в полумраке. Джек машинально взвел курок револьвера, который он так ловко подрезал у Худа. Американец медленно поднялся из кресла и вышел в прихожую так, чтобы полностью контролировать входную дверь.
«О, надо же, мои зайчики вернулись домой раньше срока! Интересно, что же заставило их так торопиться навстречу собственной смерти?», — промелькнуло в воспаленном мозгу, и безумная улыбка исказила лицо Зински.
Замок тихо щелкнул. Ключ повернулся один раз, второй. Дверь начала медленно открываться, впуская в полумрак квартиры полосу яркого света с лестничной клетки. Зински затаил дыхание, поднимая тяжелый ствол револьвера на уровень груди того, кто сейчас переступит порог. Он не хотел сразу убивать советника, он мечтал о том, чтобы этот русский видел все, что он сделает с его женой.
Капкан захлопнулся, но американец еще не знал, для кого именно.
Июнь 1973 года. Бонн. Кабинет советского резидента
Полковник Кузнецов сидел за письменным столом в своем кабинете в посольстве СССР, невидящим взглядом уставившись на лежащую перед ним карту Бонна. На часах было около восьми утра. Резидент КГБ в Федеративной Республике пребывал в состоянии того предельного напряжения, которое знакомо только руководителям тайных операций, когда все приказы уже отданы, фигуры расставлены, и остается самое мучительное — ждать.