Рядом, крепко сжимая ручку объемной кожаной сумки, замерла Анюта. Ее огромные растерянные глаза безостановочно блуждали по лицам провожающих, словно она пыталась навсегда зафиксировать в памяти атмосферу этого жаркого московского дня. Ее легкое ситцевое платье, так хорошо смотревшееся на тенистых аллеях Тверского бульвара, здесь, на перроне, на фоне мощных локомотивов, казалось слишком легкомысленным, а сама она — беззащитной, какой, впрочем, себя и чувствовала.
— Миша, может, еще не поздно? — тихо, почти одними губами спросила она, когда проводник в строгой темно-синей форме железнодорожника начал проверять билеты у стоявшей впереди пожилой пары. — Может, можно еще переиграть? Ну зачем нам эта Германия? В Куйбышеве ведь нам было совсем не так плохо…
Никифоров бережно обнял жену за плечи, увлекая к ступенькам спального вагона.
— Поздно, Нюточка. Приказ подписан, паспорта в кармане, билеты куплены. Для нас это колоссальный шаг вперед, ты же знаешь, — Михаил Егорович ободряюще улыбнулся жене. — Все будет хорошо, поверь мне.
Но внутри у него было совсем не так гладко, как хотелось показать жене. Тревога и беспокойство нарастали, однако они не имели никакого отношения к бытовым страхам Анюты перед чужой культурой. Никифорова, прагматичного технаря и успешного партийного управленца, мучили куда более зловещие сомнения, возникшие после инструктажей, которые перед отъездом в ФРГ он на протяжении последних дней проходил в Москве.
Наиболее важных встреч было две. И они противоречили друг другу настолько фундаментально, что у Никифорова складывалось четкое ощущение: в высшем руководстве страны существуют два параллельных, готовых к открытому столкновению центра силы.
В МИДе на Смоленской его ориентировали на новую политическую реальность, разрядку и особые отношения, сложившиеся между Советским Союзом и Федеративной Республикой.
— Никаких резких движений, Михаил Егорович, — многократно повторял высокий министерский чиновник, словно Никифоров не мог с первого раза выучить таблицу умножения. — Линия товарища Брежнева на мир в Европе и во всем мире непоколебима. Наша задача в Западной Германии — взаимодействовать с правительством Вилли Брандта, крепить экономические связи, всячески продвигать контракт «газ — трубы» и не поддаваться на провокации. Любое обострение сейчас — это удар в спину товарищу Громыко, который отстаивает интересы нашей страны в Хельсинки.
Никифорову все было понятно. Как инженер он лучше других мог оценить немецкие технологии и искренне радовался тому, что они приходят в СССР. Логика разрядки ему не претила. Будучи партийным чиновником, связанным с оборонным производством, Никифоров прекрасно видел: рывок ради достижения ядерного паритета с Соединенными Штатами слишком дорого стоил стране, и дальше продолжать в прежнем темпе она просто не в силах. С его точки зрения, курс Брежнева был разумным и своевременным решением.
Но вчера днем состоялся второй разговор. На Старой площади, в идеологическом отделе ЦК КПСС — месте, откуда его и выдвинули на дипломатическую работу. И этот инструктаж напрочь перечеркивал все, чем Никифорова напутствовали на Смоленской.
— Товарищ Никифоров, вы едете в ФРГ в чрезвычайно ответственный момент, — Михаил Андреевич Суслов пристально всматривался в своего назначенца, словно пытался понять, а не поторопился ли он с выбором кандидатуры. — В руководстве партии есть понимание, что некоторые ваши коллеги слишком буквально восприняли новые веяния, связанные с политикой разрядки. Создается впечатление, что заигрались в совершенно недопустимые уступки, которые противоречат интересам партии. Как вам должно быть известно, ваш предшественник на этой должности закончил свою карьеру самым недостойным образом.
Михаил Егорович слушал внимательно, не перебивая и не задавая лишних вопросов. В высших сферах большой политики он еще не освоился.
— Есть мнение, что подобные преступления могут повториться, — продолжал Михаил Андреевич, — и мне бы очень не хотелось, чтобы наши опасения оправдались. Прошу вас присмотреться к слишком ярым приверженцам дружбы с Западом, обратить внимание на их идейную стойкость… И помните, Михаил Егорович, наш главный аргумент — это Группа советских войск в Германии.
И теперь, помогая Анюте подняться по высоким ступенькам немецкого вагона, Никифоров чувствовал, как в душе крепнет тревога. Его пугали не сами задачи, а этот явный раскол на самом верху. Наличие двойных стандартов и двух параллельных центров управления в Москве…
Потянулись долгие, изматывающие часы дороги. За окнами купе мелькали бескрайние смоленские леса, серые приземистые станции, лесополосы вдоль полотна. Анюта почти все время молчала, безучастно глядя на сменяющийся пейзаж. Она пыталась читать захваченный с собой в дорогу томик Бунина, но мысли ее были далеко. Ей казалось, что стук колес, как метроном, отсчитывает последние часы ее прежней, понятной жизни.
На рассвете следующего дня экспресс прибыл на пограничную станцию Брест-Центральный. Это были главные ворота Советского Союза на Запад — место, где даже железная дорога становилась другой: широкая советская колея в тысячу пятьсот двадцать миллиметров здесь упиралась в более узкий европейский стандарт — тысячу четыреста тридцать пять.
В Бресте состав определили на долгую, обязательную стоянку. Пассажирам международных вагонов категорически запрещалось выходить на перрон: пограничный и таможенный контроль происходил прямо в купе. Окна были плотно закрыты, внутри стало тихо, душно и тревожно. Около вагона раздавался собачий лай. Под пристальными взглядами пограничников Анюта почувствовала себя так, словно везла контрабанду или что-то украла. Ей стало неловко, а они как ни в чем не бывало продолжали методично простукивать обшивку вагона.
Затем состав медленно, со скрежетом и стуком, потянули куда-то на окраину станции — в гигантский, угрюмый ангар, где происходила перестановка на европейские колесные пары. Через окно купе Анюта с тихим ужасом наблюдала за тем, как соседние вагоны загоняют на специальные подъемники.
Наконец наступила и их очередь. Раздался зубодробительный скрежет металла о металл, под вагоном с шипением стравился воздух из тормозных магистралей, и Анюта невольно вскрикнула, почувствовав, как пол под ее ногами медленно, рывками пошел вверх. Ей стало страшно: а вдруг что-то пойдет не так и их вагон рухнет прямо на рельсы? В мыслях она уже видела пострадавших людей и саму себя — с огромной шишкой на лбу и в разорванном летнем платье.
— Миша, что они делают? Зачем? — она испуганно прижалась к мужу, хватая его за руку.
— Успокойся, Нюточка, все в порядке, — Никифоров обнял ее, стараясь, чтобы его голос звучал весело и уверенно. Как инженер он прекрасно понимал суть происходящего. — Это обычная техническая процедура. В Европе колея уже, чем у нас. Сейчас рабочие выкатят из-под вагона наши широкие тележки с колесными парами и подкатят узкие, европейские. Это займет около двух часов. Обычное дело.
— И что, они делают это с каждым поездом? — глаза Анюты округлились от удивления.
Молодая женщина никогда раньше не выезжала за пределы Советского Союза и не имела ни малейшего понятия о том, как устроены международные поездки. «Надо же было такое придумать, — в глубине души удивилась она. — Чтобы даже дорога обрывалась на границе. Вот ведь чудеса!»
Июль 1973 года. Бухарест. Весенний дворец
В Бухаресте стояла теплая летняя ночь, напоенная густым ароматом цветущих магнолий и раскаленного за день асфальта. В большом кабинете Весеннего дворца — личной резиденции генерального секретаря Румынской коммунистической партии — кондиционеры работали на полную мощность. Их монотонный гул заполнял пространство под высокими лепными потолками, но Николае Чаушеску все равно казалось, что в комнате катастрофически не хватает воздуха.
Он непроизвольно раздвинул воротник легкой льняной рубашки с коротким рукавом. Чаушеску шагал из угла в угол, едва слышно наступая мягкими итальянскими туфлями на шелковистый ворс старинного персидского ковра. Его невысокая, сухощавая фигура терялась в этом объеме. На полированном палисандровом столе, аккуратно разложенные по папкам, лежали вечерние шифровки из Хельсинки.