Чаушеску остановился у огромного панорамного окна. За толстым стеклом в чернильной темноте сада угадывались неподвижные силуэты агентов Секуритате, замерших по периметру охраняемой зоны. Все его мысли в эти часы были заняты исключительно Хельсинкским совещанием.

То, что в Москве и Вашингтоне пафосно и велеречиво именовали разрядкой, Николае воспринимал с глубоким недоверием. Для него это выглядело как временная передышка, которая может закончиться в любой момент. И никто не знает, на какой стороне тогда будет лучше оказаться, на чье плечо можно будет опереться.

«Разрядка… — Чаушеску брезгливо поморщился, глядя на собственное нечеткое отражение в темном стекле. — Красивое, но насквозь фальшивое слово, за которым прячется потребность двух мировых гегемонов перевести дух».

К Советскому Союзу и лично к Леониду Брежневу румынский лидер питал сложное чувство, замешанное на недоверии, ущемленной балканской гордости и личной паранойе. Для него Москва оставалась огромным, голодным медведем, который спит и видит, как бы полностью подмять под себя Бухарест, стереть остатки румынской независимости и превратить экономику страны в безропотную аграрную житницу Варшавского договора.

Он слишком хорошо помнил август шестьдесят восьмого года и свою собственную реакцию на трагические события в Чехословакии. Двадцать первого августа, в день ввода союзных войск Организации Варшавского договора, Нико собрал многотысячный митинг и с балкона здания ЦК партии произнес пламенную речь. Он открыто, на весь мир осудил этот шаг Кремля, назвав вторжение «большой ошибкой и серьезной опасностью для мира в Европе» и «позором для всего коммунистического движения».

Это была игра ва-банк, и при других обстоятельствах она была бы обречена на провал. Но проницательный Чаушеску понимал, что воевать на два фронта СССР не станет. Он по максимуму воспользовался ситуацией, став не только героем западной прессы и свежим голосом социализма — это ему льстило, но не было самоцелью, — но и прямым получателем кредитной поддержки со стороны идеологических противников. За это даже внутренняя оппозиция простила Нико многое.

Брежнев виделся ему стареющим, тщеславным сибаритом. А Хельсинкское совещание в понимании Чаушеску было для Кремля лишь хитроумным способом легитимизировать статус вечного хозяина Восточной Европы. «Но они плохо знают Чаушеску», — с некоторым даже азартом подумал румынский лидер.

Дверь кабинета скрипнула. Без предварительного доклада, с уверенностью человека, имевшего доступ к вождю в любое время суток, в комнату вошел Эмиль Бобу — один из самых преданных и проверенных соратников Чаушеску, курировавший партийные кадры и органы государственной безопасности. В руках он держал тонкую кожаную папку с золотым тиснением.

— Вы не спите, товарищ Николае? — тихо спросил Бобу, аккуратно останавливаясь у края ковра и демонстрируя глубокое почтение.

— Разве тут уснешь, Эмиль? — Чаушеску резко обернулся к посетителю и по привычке подозрительно впился в него взглядом. — Посмотри на эти депеши. То, что МИД СССР пытается выдать за триумф доброй воли, — это петля на нашей шее. Они снова и снова делают заявления от нашего имени, не имея на это никакого права.

Бобу согласно кивнул, осторожно положив принесенную папку на край красивого стола.

— Вы абсолютно правы, товарищ Николае. Сначала они ограничили нашу политическую самостоятельность, а теперь хотят наложить лапу на все западные кредиты.

— Именно! — Чаушеску резко шагнул вперед и с силой ударил ладонью по стопке бумаг. — Но мы сломаем их сценарий. Румынскую независимость нельзя так просто списать со счетов. Наши дипломаты в Хельсинки получили конкретный мандат и заставят их считаться с Бухарестом. Эмиль, ты лучше других знаешь: в шестьдесят восьмом я поклялся себе, что Румыния никогда не повторит судьбу Чехословакии.

— Вы, как всегда, правы, товарищ Николае. Наше требование «абсолютного консенсуса» заставило советских понервничать. Громыко в ярости, но ничего не может сделать. Если малые страны поддержат Бухарест, а дело к тому и идет, Советский Союз никогда не сможет легально двинуть танки против нас.

Чаушеску медленно вздохнул и устало потер виски, снова поворачиваясь к окну.

— Хорошо, если так, Эмиль. Завтра утром Липатти должен усилить давление на Громыко. Пусть Москва поймет, что без Румынии не будет им никакого Хельсинки. С нашими национальными интересами придется считаться.

— Все будет исполнено в точности, товарищ Николае, — Бобу слегка поклонился и бесшумной походкой направился к выходу из кабинета.

— И вот что, Эмиль, поторопи там Пачепу. Он обещал мне дополнительные аргументы.

* * *

Июль 1973 года. Хельсинки. Вилла генерала Пачепы

Удобно расположившись в кресле напротив генерала Пачепы, Стрелец получал удовольствие от редкого в семьдесят третьем году сорта виски и размышлял о причудливых виражах судьбы. А если бы он пришел со своим вопросом к Валентину Липатти или к Штефану Андрею, то что было бы?

— Господин Басов, — Ион Пачепа нарушил молчание. — Вы ведь в некотором смысле оказали мне услугу. Наш Нико очень не любит, когда играют за его спиной. Особенно, когда это делают люди из ближнего круга.

— Рад, что у меня получилось, — вежливо ответил советник. — Раз уж так совпало, не поделитесь ли своими намерениями по поводу этой злосчастной пленки?

Генерал Пачепа легко поднялся со своего места, подошел к шкафу и вытащил из выдвижного ящичка картонную коробку.

— Это вам!

Стрелец не торопился протягивать руку. Он медленно опустил бокал с остатками Laphroaig на лакированную поверхность приставного столика и только после этого перевел взгляд на коробку. В ярком свете люстр она выглядела скромно, даже в каком-то смысле жалко — в ней мог лежать старый блокнот, зачитанная до дыр брошюра, реклама местных распродаж или шелковые носки — все что угодно.

— Вы так легко ее отдаете, генерал, — негромко заметил Стрелец.

Пачепа усмехнулся, плеснул в бокалы еще немного виски. Кубики льда весело звякнули о стекло.

— Вы недооцениваете мое чувство самосохранения, господин Басов, — румын прищурился, и его глаза потемнели. — Эта запись — прекрасный инструмент для шантажа Киссинджера или Громыко, что менее вероятно и куда опаснее, однако только до тех пор, пока о ней знают лишь те, кто на пленке, и сам шантажист. Но раз уж круг посвященных расширился: я, вы, Мика, Андропов, Кекконен, Брежнев, наверняка, — немцы, и черт знает кто еще… Не уверен, что уже дошло до Генри, но дойдет. Рано или поздно дойдет. Держать у себя вещь, из-за которой Москва и Вашингтон могут случайно объявить ядерную тревогу, — это не просто глупо. Это чрезвычайно опасно. Забирайте ее. Считайте это моим персональным вкладом в Общеевропейское совещание, — неспешно добавил генерал. — Будет лучше, если мы придем к заключению, что у нас ее вообще никогда не было.

— Редко приходится встречаться с подобной… — только и смог ответить советник, — даже не знаю, как назвать.

— Это не благотворительность, если вы об этом, — сказал Пачепа. — Кстати, меня зовут Ион. А вас?

— Константин.

— Вот и познакомились, — усмехнулся румын.

— Не каждый день получается так элегантно выйти из пикантной ситуации.

— Пикантная ситуация, — Пачепа рассмеялся. — Надо же, какое эвфемистическое название вы придумали для геополитической мины.

— Но что вы все-таки хотите взамен? Чтобы Лубянка сохранила ваш секрет от Нико? — Стрелец пристально посмотрел в глаза собеседнику. — Так это как-то мелковато для вас.

— Консенсус! Взамен я хочу, чтобы, когда завтра утром товарищ Громыко выйдет на трибуну пленарного заседания, он сделал вид, что не заметил своеволия нашей делегации, — Пачепа с удовольствием глотнул виски. — В конечном итоге Румыния проголосует так, как это хорошо для Советского Союза, но я бы не хотел, чтобы беспрецедентная смелость наших интеллектуалов в лице Липатти и некоторых других товарищей стала причиной для чувствительной реакции со стороны Москвы. По-моему, честный обмен.