Директор Штази имел к Зински личные счеты. Это он стал причиной провала и палачом его лучшего агента в Сайгоне — Барб Шнайдер.

Отчаянная Барбара. Абсолютно не склонный к сентиментальности Вольф тем не менее не мог забыть, как впервые увидел девчонку, как назвал ее полным именем, а она с непередаваемой яростью, исподлобья глядя ему в глаза, ответила: «Я не знаю, кто такая Барбара! Зовите меня Барб! Повторить?»

Маркус вспомнил, как тогда расхохотался, он давно не встречал столь искреннего и страстного негодования и такой отчаянной отваги. Вольф уже успел привыкнуть ко всеобщей лжи, недоговоркам и желанию любой ценой похоронить всякий намек на реальное положение дел. Он жил в мире обмана и интересов. Девчонка бредила идеями и ценностями. На первый взгляд она казалась слишком колючей для тонкой агентурной работы. Но он знал, что со временем из нее получится суперагент.

Вольф не хотел отправлять ее во Вьетнам, как чувствовал, что добром это не закончится. Считал, что она еще не готова для самостоятельной полевой работы. Да и в принципе хотел поберечь. Но она сумела его переубедить. Так в Сайгоне появилась невероятно милая молоденькая медсестра из Красного Креста.

«Мне двадцать лет, товарищ генерал-полковник, — звенел в ушах Вольфа ее чистый, уверенный голос. — Кому, как не мне? Американские солдаты охотно делятся секретами с девочками, которые перевязывают им раны. Вы сами учили меня использовать уязвимости противника».

И он сдался. Уступил напору этой чертовой девчонки, чего до сих пор не мог себе простить. В Сайгоне, охваченном пожаром гражданской войны, Барб Шнайдер действительно стала идеальным разведчиком. Она элегантно вытаскивала информацию прямо у раненых офицеров секретных подразделений, которых пачками привозили в госпитали, и передавала ее в Берлин. Барб совершила невозможное. Благодаря ей Вольф знал о тайных операциях американского спецназа MACV-SOG все. Она месяцами слала в Берлин совершенно уникальные сведения.

До тех пор, пока ее дорогу не пересек Джек Зински.

Маркус Вольф не находил в себе сил отвлечься от мыслей о прошлом. За короткое время он полюбил Барб как собственную дочь. А сберечь не смог. И теперь благодаря Кузнецову у него появился редкий шанс закрыть этот счет.

Генерал закурил. Обычно сигарета доставляла ему удовольствие и ускоряла мыслительный процесс, но сегодня она раздражала. Вольф нажал на кнопку селектора и попросил адъютанта принести ему кофе. Он не хотел принимать поспешное решение, хотя каждая клетка его тела требовала немедленно броситься по следу этого подонка.

Найти человека, тем более такого специфического профиля, как у Зински, для человека уровня Миши было несложно, а для него самого — и вовсе пара пустяков. Ни одна разведка мира не имела такого количества тайных агентов в Западной Германии, сколько их было у Вольфа. Его «топ-шпионы» сидели в министерствах, судах, политических партиях и даже в самом Ведомстве федерального канцлера. Весь Бонн для Штази был как на ладони, прозрачный и цинично размеченный на квадраты.

Бесшумно вошел адъютант и поставил на край стола чашку крепчайшего черного кофе. Вольф даже не кивнул, продолжая смотреть в окно на серые берлинские крыши.

— Вот что, Зигфрид, — он наконец принял решение. — Соедините меня с Кузнецовым.

— Разрешите выполнять, товарищ генерал-полковник?

Вольф поморщился: солдафонские замашки помощника сегодня действовали ему на нервы, но он терпел Зигфрида за то, что тот был исполнительным, работоспособным и патологически верным. Последнее качество становилось все более редким.

Адъютант щелкнул каблуками и так же бесшумно, как и появился, исчез за тяжелой дверью. Буквально через пару минут на столе генерала негромко зажужжал аппарат секретной связи с Бонном. Вольф снял трубку, сделал глубокий вдох, загоняя ярость внутрь, и заговорил в своей привычной манере: на первый взгляд любезно, но не оставляя собеседнику шанса на возражение.

— Здравствуй, Игорь! Это Миша, — произнес Вольф на хорошем русском. — Уверен, ты ждал моего звонка. Поздравляю, твои мальчики сотворили чудо. Выпиши им премию.

Игорь Прокопьевич не ожидал, что Вольф отреагирует так быстро. Резидент подумал о том, что советник Басов в очередной раз оказался прав.

— Ты узнал его? — задал вопрос Кузнецов.

— Узнал.

— Кто это?

— Я скажу тебе, Игорь, но сначала хочу уточнить пару вопросов, — отметил генерал.

— Ладно, — Кузнецов не стал упираться. — Что ты хочешь знать?

Отношения с Вольфом у советского резидента были так себе, особенно после вербовки Ледниковых. Игорь Прокопьевич даже был вынужден лично передать немцу ультиматум от Андропова. Но уверенности в том, что Вольф отказался от самостоятельной игры, у него не было. Переделать этого хитреца Лубянке при всем желании было не под силу — слишком большую пользу приносил тот общему делу.

— Это он преследовал семью Кацолапова?

— Откуда ты знаешь?

— Игорь, прошу тебя, ты забыл, с кем разговариваешь⁈

— Прости, был не прав, — усмехнулся полковник.

— Должен сказать, этот твой финт с заявлением в криминальную полицию — та еще штучка. Посоветовал своим взять на заметку.

— Это все Басов, — Кузнецов не стал приписывать себе чужие заслуги.

— Что Басов?

— Басов придумал комбинацию.

— Этот советник, похоже, не в той структуре работает, — довольно рассмеялся Вольф.

— Я ему уже об этом говорил, — ответил Кузнецов.

— Выходит, что этот мерзавец в Бонне? — генерал перескочил на главную тему.

— В Бонне.

— Где?

— Неужели твои аналитики по листьям деревьев не смогли определить, где? — не сдержавшись, поддел руководителя Штази Кузнецов.

— А я никому не показывал.

«Ах вон оно как! — подумал Игорь Прокопьевич. — Значит, у тебя к этому американцу имеются личные счеты». Но вслух говорить не стал.

— Маркус, мне нужно только имя и приписка.

— Понимаю. А мне — место.

— Прячется в американском посольстве.

— Джек Зински — ЦРУ. Теперь тебе есть чем надавить на Бара, — рассмеялся Вольф. — А с этим козлом я сам разберусь.

ГЛАВА 18

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ТОРГ

Июнь 1973 года. Бонн. Дворец Шаумбург. Ведомство федерального канцлера

Шестого июня семьдесят третьего года президент ФРГ Густав Хайнеман подписал Закон о ратификации Основополагающего договора, проигнорировав отчаянные попытки Баварии оспорить его конституционность. А две недели спустя, двадцать первого июня, этот исторический документ официально вступил в силу. Две Германии наконец признали суверенитет и границы друг друга, открыв себе прямую дорогу в ООН. При этом Основополагающий договор не означал признания ГДР с точки зрения международного права.

Однако оппозиция в лице ХДС/ХСС восприняла это событие в штыки. По мнению консерваторов, этот документ абсолютно ничего не давал немцам. ГДР лишь пообещала в протоколах к Договору определенные улучшения в обмене письмами. В то время как важнейшие принципиальные вопросы — такие, как право на самоопределение, закон о гражданстве и единство нации — либо вообще не были включены в текст, либо были сформулированы двусмысленно. Кроме того, федеральное правительство, по мнению критиков, не смогло должным образом зафиксировать в договоре статус Западного Берлина.

Канцлер Брандт, как обычно с сигаретой в руке, носился по кабинету своего министра по особым поручениям Эгона Бара. Сизый табачный смог плотным облаком следовал за ним, но Вилли словно не замечал этого. Он был взвинчен, уязвлен до глубины души той яростной, почти площадной критикой, которую обрушили на него лидеры ХДС/ХСС после двадцать первого июня.

— Скажи мне, Эгон, неужели они не понимают, что это как раз и есть шаг к объединению страны? — Брандт резко остановился посреди кабинета, нервно стряхнув пепел прямо на паркет. — Мы дали разделенному народу шанс дышать, общаться, отправлять эти чертовы письма без страха! Неужели этого мало?