Пристально наблюдая за жизнью дочери и ее новой семьей, Антонов пришел к выводу, что рай в шалаше — молодожены жили в однокомнатной квартире инженера на окраине Куйбышева — состояние неподходящее для его кровиночки. Сначала он грешным делом даже думал воспользоваться ситуацией, рассчитывая, что его девочка, привыкшая совсем к другой жизни, бросит своего деда, а потом решил помочь. Меньше всего генералу хотелось видеть разбитое сердце Анюты.

Так у Никифорова началась совершенно новая карьера. «Если не по армейской, то по партийной линии», — решил всемогущий тесть. И Михаила Егоровича стремительно понесло на вершину областной партийной пирамиды.

Никифорову было уже под пятьдесят — солидный возраст для человека, чтобы начинать новую карьеру. Но генерал Антонов задействовал свои рычаги, с поистине царским размахом переводя зятя от одной идеологической должности к другой, перескакивая порой через номенклатурные ступеньки, пока Михаила Егоровича не назначили на ключевую позицию — заведующим отделом оборонной промышленности Куйбышевского обкома.

Для Куйбышева семидесятых годов, остававшегося «закрытым» городом и одним из главных центров советского военно-промышленного комплекса, этот пост по уровню реального влияния уступал разве что креслу первого секретаря. Через кабинет Никифорова теперь проходили сложнейшие вопросы, связанные с организацией военного производства. В глазах генерала Антонова зять приобретал подходящий облик и статус.

Михаил Егорович, знавший металлургическое производство от и до, не чурался лично бывать на заводах, вникать в мелкие, на первый взгляд, детали, чем выгодно отличался от своих более молодых коллег. Результаты не заставили себя ждать, а его самого заметили в Москве на Старой площади. Поэтому, когда в Бонне освободилось место советника-посланника, Суслов вспомнил Никифорова, с которым пересекался как депутат от Тольяттинского округа. Никак не связанный с московскими кланами, этот бывший инженер как нельзя лучше подходил на роль своего человека в Федеративной Республике.

Предложение испугало Никифорова. Дока в промышленном производстве, Михаил Егорович не имел ни малейшего понятия о дипломатическом деле. Но Суслов имел свой план. Он полагал, что пришло время усилить роль партии в зарубежных дипмиссиях.

Михаил Егорович вернулся из Москвы с букетом бордовых роз и дефицитным «Киевским» тортиком. Анюта встретила мужа настороженно. Не в его стиле было привозить гостинцы из Москвы. За десять лет совместной жизни свежесть чувств успела пройти, а разница в возрасте все больше и больше давала о себе знать. Все чаще ей в голову приходила мысль о том, что отец не был так неправ, когда старался уберечь ее от этого брака. С Михаилом Егоровичем Анюте стало скучно.

И хотя их быт был налажен и многие завидовали и просторной квартире в престижном ведомственном доме, и красным «Жигулям», на которых рассекала жена заведующего отделом оборонной промышленности, и финским дубленкам, Анюта тосковала. Она хотела веселья — он был круглосуточно занят на работе. Детей у них не было.

— Дорогая, — церемонно произнес Никифоров, вручая жене цветы, — нас ждут большие перемены!

— Ну что ты опять придумал, котик, — промурлыкала Анюта, — снова повезешь меня в Кисловодск?

— Бери выше! — заявил Никифоров. — Мы едем в Бонн.

— Куда? — Анюте показалось, что она ослышалась.

— В Бонн.

— Тебя посылают в командировку.

— Нет, Нюточка, меня переводят в Министерство иностранных дел.

— Куда тебя переводят? — Анюта даже присела от неожиданности.

— В МИД, красавица моя ненаглядная.

— Тебя в МИД? Они там что, тоже ракеты собираются делать?

— Нет, дорогая, мне предложили место советника-посланника в ФРГ.

— Никифоров, ты же кроме русского ни одного языка не знаешь, да и по-русски с ошибками пишешь, какой из тебя дипломат? — она скептически посмотрела на мужа.

— Я приводил этот аргумент Михаилу Андреевичу, — скромно заметил Никифоров.

— И что он сказал?

— Он сказал, что переводчиков там хватает, а вот по партийной линии ситуация оставляет желать лучшего.

— А как же папа? — Анюта никогда не выезжала за пределы Советского Союза, и ей, несмотря на смелый и отчаянный характер, стало страшно.

— Ты боишься? — Никифоров знал на чем можно сыграть. — Ты боишься! Я знаю!

— Ах ты… Ничего я не боюсь! — ответила она с вызовом в голосе. — Это тебе стоит бояться нового коллектива… новой страны… всего… нового.

Анюта упала в модное югославское кресло и зарыдала. Михаил Егорович растерялся. Он ожидал чего угодно, но не такой реакции.

Июнь 1973 года. Бонн. Квартира политического советника Басова

Стрельцу не спалось. Звонка от Кузнецова, который предполагал, что люди Вольфа этой ночью непременно возьмут Зински, советник так и не дождался. Значит, ситуация вышла из-под контроля.

— Костик, ну что ты крутишься, словно юла, — хриплым спросонья голосом произнесла Альбина. — Сам не спишь и мне не даешь. Легли поздно, так и вставать ни свет ни заря.

— Спи, милая. Все в порядке, — прошептал он в ответ, аккуратно поправляя сбившееся одеяло.

— Самолет ждать не будет… — едва слышно прошептала она и снова провалилась в некрепкий тревожный сон.

Стрелец лежал на спине, закинув правую руку за голову, и силился что-то рассмотреть в сумраке. Он убеждал себя в том, что все непременно сложится хорошо, но неконтролируемое беспокойство словно росло изнутри. Советник впервые пожалел о том, что не переносит табачного дыма. Самое время было перекурить волнение. Стрелец скорее почувствовал, нежели услышал, какое-то движение со стороны прихожей.

Он осторожно, стараясь не издать ни единого звука, сел на край кровати. Пол под босыми ногами показался теплым. В тишине спальни противно тикали настенные часы. Половина четвертого утра. По всем расчетам Кузнецова, к этому времени американского нелегала уже должны были перехватить парни Вольфа. Но если резидент до сих пор не отзвонился, значит, все пошло против плана, а Худ и Зински переиграли Штази.

Стараясь ступать на цыпочках, советник вышел в прихожую. Там он нос к носу столкнулся с тестем.

— Что зятек… Прости, Костя, тоже не спится? Вот и у меня душа не на месте, по правде сказать, — признался Кацолапов. — Никогда не уезжал с таким тяжелым сердцем.

Стрелец был бы и рад успокоить родственника, но нужных слов не находил. Все казалось фальшивым и пустым. Однако сказать тестю правду он не мог.

— Составишь компанию?

— Пойдемте, Арсений Дмитриевич, — тихо, стараясь никого не разбудить, ответил Стрелец. — Чаю попьем. Только большой свет зажигать не будем. Ночника вполне хватит.

Они бесшумно, словно два призрака, проскользнули на просторную кухню, где в полумраке поблескивала идеально чистая посуда, оставленная Альбиной. Кацолапов взял пепельницу и грузно опустился на табурет у окна, Стрелец потянулся к заварочному чайнику.

— Может, все-таки, объяснишь своей жене, что ей лучше поехать с нами? — Кацолапов взялся за старое.

— Арсений Дмитриевич, кажется, мы этот вопрос уже обсудили, — советник напрягся, но не оттого, что тесть давил на него, а потому, что больше не был уверен в том, что они с Альбиной приняли правильное решение. — Все будет хорошо. Я вам обещаю.

— Сам-то веришь своим обещаниям? — Кацолапов махнул рукой. — Ладно, проехали. Вы люди взрослые, сами решаете, сами и будете отвечать.

— Вот и хорошо.

Советник заварил японский чай. Желтоватый напиток с неописуемым ароматом вернул ему привычный оптимизм.

— Арсений Дмитриевич, не стоит переживать, — уже другим уверенным голосом заговорил Стрелец. — Да мы с вами и увидимся всего через пару-тройку дней. В составе рабочей группы я буду в Хельсинки первого к обеду.

— А Альбина? Она останется здесь одна?

— Нет, она полетит со мной, я согласовал этот вопрос, в том числе и с Кузнецовым.

— Это — хорошая новость. Пока этот ваш Зински гуляет по Германии, ей угрожает опасность, — пробурчал Кацолапов.