– Адам, нас трое.

Произнося эти слова, мистер Солтон пристально посмотрел на своего давнего соратника, и в глазах сэра Натаниэля вспыхнул решительный огонь.

– Да, нас трое, – твердо повторил старый дипломат, и голос его прозвенел сталью.

Вновь наступила короткая пауза, и сэр Натаниэль деликатно попытался вернуть беседу в более спокойное русло:

– Расскажи-ка нам оставшиеся подробности этой встречи на ферме. Помни: теперь мы все в одной лодке и связаны этой тайной до конца. Нам предстоит борьба, мы не имеем права пренебрегать ни единой зацепкой, упускать ни малейшей возможности.

– Мы не упустим и не отбросим ничего, что способно принести пользу, – твердо заверил Адам. – Мы будем драться ради победы, а ставка в этой игре – человеческая жизнь, и, боюсь, не одна. Поживем – увидим.

Затем он продолжил свой рассказ уже обычным, будничным тоном, каким повествуют о простых житейских визитах:

– Едва мистер Касволл переступил порог гостиной, его чернокожий раб отступил на несколько шагов назад и замер во дворе. У меня сложилось четкое ощущение, что этот дикарь ждет тайного знака от хозяина и сознательно держится на виду. Чуть позже Мими принесла еще одну чашку, заварила свежий чай, и мы продолжили беседу вчетвером.

– И что же, произошло нечто из ряда вон выходящее? Все держались дружелюбно? – вкрадчиво осведомился сэр Натаниэль.

– Абсолютно дружелюбно. Ни единый жест, ни единая реплика не выбивались из рамок светских приличий, за исключением… – Адам на мгновение замолчал, и его челюсти упрямо сжались, – за исключением того, какими глазами этот господин глядел на Лиллу. Этот взгляд был совершенно невыносим для любого мужчины, которому эта чистая девушка хоть сколько-нибудь дорога.

– И каков же был этот взгляд? Опиши точнее, – настоял сэр Натаниэль.

– В самом выражении его глаз не было откровенной пошлости или дерзости; но не заметить его было решительно невозможно.

– Ты подметил. Мисс Лилла Уотфорд – невинная жертва, и мистер Касволл – виновник, разумеется, не в счет. А обратил ли внимание на эту деталь кто-то еще?

– Мими заметила. Ее лицо буквально вспыхнуло от праведного гнева, едва она перехватила этот взгляд.

– Так что же это было за выражение, Адам? Слишком пылкое, исполненное вожделения или какое-то иное? Был ли это взгляд страстно влюбленного мужчины или того, кто лишь хочет им казаться? Понимаешь, о чем я?

– Да, сэр, прекрасно понимаю. Такие оттенки я бы уж точно не упустил из виду – это, если хотите, часть моей австралийской закалки, помогающей сохранять ледяное самообладание, в верности которому я вам поклялся.

– Если в этом взгляде не было любовной страсти, быть может, в нем читалась затаенная угроза? В чем именно заключалось оскорбление?

Адам грустно, но с уважением улыбнулся старому ученому:

– Нет, сэр, любовью там и не пахло. Если бы дело было в банальной влюбленности, это было бы вполне объяснимо. Я бы последний стал чинить препятствия, поскольку и сам грешен по этой части. К тому же меня учили драться честно, да и по натуре своей я человек справедливый. Я готов выказать столько же благородства и терпимости к удачливому сопернику, сколько ожидал бы получить от него самого. Нет, выражение глаз Касволла было совершенно другой, пугающей природы. И пока оно формально оставалось в границах приличий, я не смел опускаться до банальной сцены ревности. Скажите, сэр, вам когда-либо доводилось подолгу наблюдать за глазами гончей?

– В минуты отдыха?

– Нет, в тот самый миг, когда она идет по следу, повинуясь первобытному инстинкту! Или, что еще точнее, – продолжал Адам, – за глазами хищной птицы, выслеживающей добычу. Не в ту секунду, когда коршун камнем бросается вниз, а когда он парит в вышине и ледяным взором находит жертву?

– Нет, – задумчиво покачал головой сэр Натаниэль. – Пожалуй, мне не доводилось подмечать такие тонкости. А к чему это сравнение?

– Именно таким был взгляд Эдгара Касволла. В нем не было ни капли мужского восхищения или нежности; и все же он показался мне стократ более опасным, чем самая прямая, неприкрытая угроза.

В курительной комнате вновь воцарилась тишина. Сэр Натаниэль медленно поднялся со своего кресла, прервав затянувшееся молчание:

– Пожалуй, будет лучше, если каждый из нас обдумает услышанное наедине. Позже мы вернемся к этому разговору.

У мистера Солтона была назначена деловая встреча в Ливерпуле на шесть часов вечера. Едва за ним закрылась дверь, сэр Натаниэль дружески взял Адама под руку:

– Позволь, мой мальчик, я пройду с тобой кабинет. Нам нужно побеседовать с глазу на глаз, и я бы очень просил, чтобы твой дядя не знал об этом разговоре. Надеюсь, ты не против? Уверяю тебя, это не праздное любопытство. Ничуть. Речь идет о той невидимой битве, которой мы все трое себя посвятили.

– А есть ли необходимость держать дядю в неведении, сэр? – засомневался юноша. – Он ведь может ненароком и обидеться.

– Строгой необходимости нет, но это крайне желательно. Я прошу о тайне ради его собственного блага. Мой старинный друг уже далеко не молод, и пугающие откровения способны его встревожить. Даю тебе слово джентльмена: в нашем молчании нет и тени предательства, оно не причинит ему вреда и не даст ни малейшего повода для обиды.

– Что ж, я слушаю вас, сэр, – просто ответил Адам, открывая дверь кабинета.

– Видишь ли, Адам, твой дядя – старик. Я знаю это лучше других, ведь мы вместе бегали мальчишками. Всю свою жизнь он провел в тишине и уединении, так что зловещий оборот, который принимает дело, может подкосить его. По правде говоря, любые резкие перемены – тяжкое бремя для угасающих лет. Они несут с собой волнения и тревоги, а ни то ни другое не идет на пользу организму, чье право – доживать свой век в абсолютном штиле. Твой дядя – человек крепкого сложения, наделенный на редкость счастливой, мирной натурой. При должном уходе и привычном укладе жизни он вполне способен разменять вторую сотню лет. А потому мы с тобой – два любящих его сердца, пусть и любящих по-разному, – обязаны сделать все, чтобы оградить его от любых потрясений. И я убежден, что ты согласишься со мной: любые труды ради этой благородной цели окупятся с лихвой. Ну вот и славно! Я вижу согласие в твоих глазах, а потому закроем эту тему. А теперь, – голос старого дипломата мгновенно переменился, став сухим и деловым, – поведай мне во всех деталях, что стряслось на ферме во время визита. Мы столкнулись с вещами из ряда вон выходящими, и насколько они пугающие, нам пока трудно даже вообразить. Без сомнения, со временем плотная завеса тайны падет, и скрытые доселе пружины механизма обнажатся перед нами. Ну а пока все, что нам остается, – это кропотливо, бесстрашно и до конца исполнять свой долг ради правого дела. Ты остановился на том, как Лилла распахнула двери перед мистером Касволлом и его чернокожим спутником. И ты упомянул, что Мими была до крайности напугана тем, как Касволл смотрел на ее кузину.

– О да, сэр. Хотя слово «напугана» слишком слабо отражает ту бурю немого протеста и гнева, что бушевала в ее душе.

– Можешь ли ты во всех подробностях воскресить в памяти ту сцену? Опиши мне взгляд Касволла, состояние бедной Лиллы и повадки Мими. И, что не менее важно, обрисуй мне Улангу, этого чернокожего слугу.

– Хорошо, сэр. Все то время, пока мистер Касволл смотрел на девушку, его взгляд оставался неподвижным, намертво прикованным к ее лицу, но это не было похоже на отрешенный транс медиума. Его лоб прорезали глубокие, тяжелые складки – так бывает, когда человек до предела напрягает зрение, силясь разглядеть скрытый объект или просветить кого-то насквозь. Знаете, даже в самые благодушные минуты его лицо не назовешь приятным; но когда оно вот так исказилось от предельной концентрации, в нем проступило нечто поистине дьявольское. Бедная Лилла перепугалась до смерти, по ее телу пробежала крупная дрожь, а спустя мгновение она побледнела так страшно, что я испугался, не лишится ли она чувств. Однако она проявила характер и попыталась ответить ему прямым взглядом, хоть ее сопротивление и казалось слабым, почти безнадежным. И тут к ней бесшумно подошла Мими и крепко сжала ее ладонь. Это прикосновение вернуло Лилле силы: все еще глядя в упор, она медленно поборола мертвенную бледность, и на ее щеки вернулся живой румянец.