На следующее утро сэр Натаниэль и мистер Солтон уже сидели за завтраком, когда Адам стремительно вошел в столовую.

– Есть новости? – машинально поинтересовался дядя.

– Четыре, – коротко бросил Адам, накладывая себе на тарелку сочные жареные почки.

– Четыре чего? – удивленно приподнял брови сэр Натаниэль.

– Змеи, – пояснил Адам.

– Четыре змеи? Не совсем понимаю.

– Мангуст, – лаконично обронил Адам и, поймав недоуменные взгляды, добавил: – Я вышел на прогулку вместе с ним едва пробило три часа утра.

– Четыре гадюки за одно утро! Признаться, я и не подозревал, что на Брови их такое множество, – так в округе именовали крутой западный обрыв хребта. – Надеюсь, эта утренняя охота не стала прямым следствием нашей вчерашней беседы?

– И да, и нет, сэр. Скажем: косвенно.

– Но, Боже правый, ты ведь не рассчитывал выследить чудовище наподобие Лэмбтонского Червя? – добродушно усмехнулся старик. – Чтобы совладать с подобным монстром, если бы тот существовал наяву, нашему мангусту пришлось бы стать размером со стог сена.

– Нет, это были самые обыкновенные змеи, толщиной с хорошую трость.

– Что ж, в любом случае приятно избавить угодья от этой нечисти, велика она или мала. Сразу видно, отменный зверек; он нам всю округу очистит от ползучих тварей, – одобрительно заключил старший мистер Солтон.

Адам невозмутимо продолжал свой завтрак. Истребление ядовитых гадов на рассвете не являлось для него чем-то из ряда вон выходящим – в Австралии это было делом привычным. Как только с завтраком было покончено, он поднялся из-за стола и удалился в кабинет, который дядя столь любезно предоставил в его распоряжение. И сэр Натаниэль, и мистер Солтон прекрасно поняли, что юноша желает побыть наедине со своими мыслями, чтобы оградить себя от расспросов о предстоящем визите, который он собирался нанести после полудня. Больше они не видели его до самого вечера. Примерно за полчаса до ужина Адам тихо скользнул в уютную курительную комнату, где мистер Солтон и сэр Натаниэль, уже переодетые к столу, коротали время за неспешной беседой.

– Полагаю, тянуть больше не имеет смысла. Лучше выложить все начистоту прямо сейчас, – глухо произнес Адам.

Дядя, желая подбодрить племянника и облегчить ему признание, мягко спросил:

– Выложить что, мой мальчик?

При этих словах в поведении статного австралийца промелькнула непривычная для него застенчивость. Поначалу он немного запнулся, подыскивая нужные слова, но по мере того как продвигался в своем рассказе, голос его обретал былую твердость:

– О моем визите в Мерси-Фарм.

Мистер Солтон выжидающе смолк. Старый дипломат лишь понимающе улыбнулся в усы.

– Полагаю, для вас обоих не секрет, что вчерашнее знакомство с прелестными внучками Уотфорда оставило глубокий след в моей душе?

Ни попытки уклониться от ответа, ни малейшего отрицания со стороны старших джентльменов не последовало. Оба старика лишь согласно кивнули. Адам продолжал:

– И я искренне желал, чтобы вы оба знали об этом. Вы, дядя, – поскольку являетесь моим ближайшим родственником на этой земле; к тому же вы проявили ко мне столько тепла и радушия, словно я ваш родной сын.

Мистер Солтон промолчал, обуреваемый чувствами. Он просто протянул руку, и юноша горячо пожал ее, задержав в своей ладони на несколько секунд.

– А вы, сэр Натаниэль, – потому что подарили мне то редкое, искреннее расположение, о каком и в мечтах об отчем доме за океаном я не смел помышлять.

Он на мгновение осекся, глубоко взволнованный собственными словами.

Сэр Натаниэль ласково положил руку на широкое плечо молодого человека и тихо произнес:

– Ты совершенно прав, мой мальчик. И скажу тебе откровенно: у нас, стариков, на склоне лет обделенных собственными детьми, на сердце становится несказанно тепло, когда мы слышим такие искренние признания.

Тогда Адам заговорил быстрее, словно торопясь поскорее подойти к самой сути дела, которая не давала ему покоя:

– Самого мистера Уотфорда дома не оказалось, но Лилла и Мими были на месте и встретили меня с исключительным радушием. В этой семье глубоко уважают и почитают моего дядю. Я этому несказанно рад, поскольку они все мне безумно нравятся. Мы мирно пили чай в гостиной, как вдруг к дому подъехал мистер Касволл в сопровождении своего чернокожего слуги. Лилла сама поспешила открыть ему двери. Окна на ферме огромные, так что из комнаты как на ладони виден любой, кто приближается к крыльцу. Мистер Касволл с порога заявил, что позволил себе нанести визит, потому что желает поближе и без лишних церемоний познакомиться со своими арендаторами. Девушки приняли его со всем гостеприимством – они удивительно чистые, милые создания, сэр; какому-то счастливчику невероятно повезет в жизни с одной из них.

– И этим счастливчиком вполне можешь стать ты, Адам, – сердечно ободрил его мистер Солтон.

При этих словах глубокая печаль заволокла глаза молодого человека, и тот шальной огонь, который дядя подметил в них накануне, мгновенно угас. Голос его зазвучал глухо и одиноко:

– Этот союз стал бы истинным венцом моей жизни. Но боюсь, это счастье обойдет меня стороной – либо достанется ценой невыносимой боли, невосполнимых утрат и горьких слез.

– Ну полно тебе, еще слишком рано сгущать краски и делать столь мрачные выводы! – бодро воскликнул сэр Натаниэль.

Юноша перевел на него взгляд, преисполненный неизбывной тоски:

– Вчера – еще каких-то несколько часов назад – ваши слова заронили бы в мою душу робкую надежду и придали бы храбрости; но с тех пор мне открылось слишком многое.

Старый ученый, прекрасно изучивший за долгие годы дипломатической службы все тайные струны человеческой души, не стал спорить и переубеждать влюбленного:

– И все же не стоит опускать руки раньше времени, мой мальчик.

– Я не из тех, кто привык пасовать перед трудностями, – горячо отозвался Адам. – Но истинное мужество заключается в том, чтобы смотреть правде в глаза, какой бы суровой она ни была. И когда человек, пусть даже молодой и неопытный, чувствует то же, что почувствовал я с той самой секунды, когда мои глаза встретились со взглядом Мими… а сердце кольнуло. В такие мгновения разум бессилен. Человек просто знает свою судьбу.

В комнате воцарилось тяжелое, благоговейное молчание, и вечерние сумерки стали незаметно красться по углам. Адам первым нарушил тишину:

– Дядя, скажите, а в летописях нашего рода когда-либо упоминался дар второго зрения?

– Нет, сколько живу, ни разу о подобном не слыхивал. А к чему такой вопрос?

– Дело в том, – медленно, взвешивая каждое слово, ответил юноша, – что во мне живет уверенность, которая совпадает с описаниями этого пророческого дара.

– И что же это за уверенность? – спросил старик, не шутя встревожившись.

– Предчувствие неизбежного конца. То самое явление, которое на Гебридских островах и в иных краях, где Видение возведено в культ и является непреложной верой, называют «роком» – приговором, не подлежащим обжалованию. Мне доводилось немало слышать о втором зрении в Австралии, ведь среди колонистов полно выходцев из горной Шотландии; но за одно короткое мгновение сегодняшнего дня я постиг его пугающую суть глубже, чем за всю прошлую жизнь. Это словно гранитная стена, вздымающаяся до самых небес, – настолько черная и непроницаемая, что даже Господнее око не в силах заглянуть за нее. Что ж, если Судьбе суждено свершиться, она свершится. От этого не уйти.

В разговор вмешался ровный и серьезный голос сэра Натаниэля:

– Но разве против Судьбы нельзя бороться? За многое в этой жизни стоит и нужно сражаться.

– За многое – безусловно; но только не с Роком. Однако все, что в человеческих силах, я исполню. Нам предстоит – обязательно предстоит – жестокая схватка. Когда, где и при каких обстоятельствах она грянет, мне неизвестно, но битвы не избежать. Вот только что значит один человек перед лицом такой неодолимой силы?