С первой же секунды, как их глаза встретились, Адам ощутил, будто они знакомы целую вечность. Эта встреча добавила еще одну теплую, приветственную ноту к тем, что уже согревали его душу в эти дни.

Искренность, с которой сэр Натаниэль и Адам отнеслись друг к другу, заметно облегчила беседу. Сэр Натаниэль оказался тонким светским человеком, много повидавшим на своем веку и глубоко изучившим многие научные вопросы. Он был блестящим рассказчиком, что выдавало в нем успешного дипломата, способного очаровать собеседника в любых обстоятельствах. Но неподдельное восхищение молодого человека и его жадное желание впитывать знания тронули сердце старого ученого и придали ему вдохновения. Беседа, начавшаяся в дружеском тоне, вскоре разгорелась с такой силой, что, как признался старик на следующий день Ричарду Солтону, этот юноша оказался «высшей пробы». Сэр Натаниэль знал, что его друг желает как можно подробнее просветить племянника насчет дел, которые занимали их мысли, и потому еще по дороге из Дум-Тауэра привел свои мысли в строгий порядок. Адаму оставалось только слушать – и перед ним одна за другой открывались тайны, которые он так жаждал разгадать.

Когда с ужином было покончено и слуги удалились, оставив троих мужчин за бокалом доброго вина, сэр Натаниэль взял слово:

– Насколько я понял из рассказов твоего дяди… кстати, полагаю, нам лучше звать друг друга просто дядей и племянником, не вдаваясь в хитросплетения генеалогического древа. По правде говоря, твой дядя – настолько старый и дорогой мой друг, что, с твоего позволения, Адам, я отброшу всякие церемонии и буду обращаться к тебе просто по имени, словно к родному сыну.

– О лучшем приеме я не смел и мечтать, сэр, – с улыбкой отозвался юноша.

Этот ответ согрел сердца обоих стариков; но, по извечной английской привычке избегать излишней сентиментальности в разговорах о себе, они инстинктивно перевели тему в прежнее русло. Сэр Натаниэль вновь завладел вниманием компании:

– Насколько я понимаю, Адам, дядя уже обрисовал тебе в общих чертах историю семейства Касволлов?

– Лишь в общих чертах, сэр; но я надеялся услышать более подробный рассказ из ваших уст, если вы будете так любезны.

– С великим удовольствием поделюсь всем, что мне известно. Итак, первый Касволл, о котором у нас сохранились достоверные сведения, – это Эдгар, глава рода и полновластный хозяин поместья, вступивший в свои права примерно в те же годы, когда на британский престол взошел король Георг III. У него подрастал сын лет двадцати четырех. И вот между ними вспыхнула жестокая, непримиримая ссора. Никто из нынешнего поколения не имеет ни малейшего представления о ее причинах; но, зная крутой нрав этой фамилии, мы можем смело утверждать: хотя раздор был глубоким и яростным, поводом к нему послужил сущий пустяк.

Следствием этой бури стало то, что сын покинул отчий край, так и не примирившись с отцом и даже не обмолвившись, куда держит путь. Больше он никогда не ступал на родной порог. Спустя годы он скончался на чужбине, за все это время не обменявшись с родителем ни единым словом, ни единой строчкой. Там, за границей, он женился, и после него остался единственный сын, которого, судя по всему, воспитали в полном неведении о его законном наследии. Пропасть между двумя ветвями казалась непреодолимой; шло время, этот сын тоже женился и в свою очередь произвел на свет мальчика, но ни радости, ни горести не могли соединить разорванные узы. В подобных условиях не приходилось ждать родственной теплоты, и место семейной привязанности – да и простой общности интересов – заняло глухое, абсолютное равнодушие, замешанное на неведении. Лишь благодаря бдительности стряпчих о рождении нового наследника вообще стало известно. В свое время он действительно провел несколько месяцев в замке предков.

После этого все семейные интересы свелись исключительно к вопросу наследования колоссального имущества. Поскольку за прошедшие годы в новых поколениях не прибавлялось детей, все надежды рода теперь сосредоточены на внуке этого человека.

Теперь тебе не лишним будет запомнить главные, доминирующие черты этой породы. Они удивительно стойко передаются из поколения в поколение и ничуть не изменились; все до единого Касволлы как под копирку: холодны, эгоистичны, властны и абсолютно безрассудны в отношении последствий, когда речь заходит об их собственной воле. Не то чтобы они прямо нарушали данное слово, хотя чужие интересы их мало заботили; просто они на шаг вперед просчитывали, что необходимо предпринять для достижения цели. Если же они допускали промах, расплачиваться за него неизменно приходилось кому-то другому. Это повторялось с такой регулярностью, что казалось частью их твердой жизненной стратегии. Неудивительно, что при любых исторических потрясениях они ухитрялись сохранять свои богатства в целости и сохранности. По натуре своей это были люди из кремня и льда. Ни один из них, насколько помнят предания, никогда не поддавался мимолетной нежности, не сворачивал с намеченного пути и не опускал руки из сострадания. Все их портреты и фамильные гравюры кричат о принадлежности к древнему римскому типу. Глаза навыкате, полные скрытого огня; волосы, черные как вороново крыло, растут густо, низко и вьются мелкими прядями. Фигуры их массивны и являют собой истинный образец первобытной силы.

Густая черная шевелюра, спускающаяся низко на шею, выдает колоссальную физическую мощь и выносливость. Но самая поразительная, магнетическая их черта – это глаза. Черные, пронзительные, почти невыносимые для прямого взгляда, они словно таят в себе непреодолимую силу воли. Это сила отчасти расовая, отчасти индивидуальная – властная энергия, напоенная каким-то мистическим свойством, сродни гипнозу или месмеризму. Кажется, будто этот взгляд начисто лишает всякого, кто с ним столкнется, способности сопротивляться – более того, отпадает само желание спорить. Перед такими глазами, вправленными в эти властные, суровые лица, нужно быть поистине титаном, чтобы хотя бы помыслить наперекор несгибаемой воле, скрывающейся за ними.

Тебе может показаться, Адам, что все это – лишь плод моей фантазии, тем более что я в глаза не видел ни одного из представителей этого рода. Отчасти так оно и есть; но это выводы, основанные на глубоком и скрупулезном изучении документов. Я сопоставил все, что знаю или могу логически вывести об этой странной породе. Стоит ли удивляться, что при таких пугающих деталях среди простого люда живет упорное поверье о некоем демоническом проклятии этого дома? Местные свято верят, будто отдельные представители рода в былые времена продали душу дьяволу.

Впрочем, теперь, друг мой, нам пора расходиться по спальням. Завтра нас ждет насыщенный день, и мне хочется, чтобы твоя голова была свежей, а восприятие – острым. К тому же я планирую увлечь тебя на раннюю утреннюю прогулку; тогда, пока наш разговор еще жив в памяти, мы сможем внимательно изучить топографию этих мест – не только усадьбу твоего дяди, но и всю округу. Есть немало загадок, разгадку к которым мы можем поискать – и, бог даст, найдем – именно в ландшафте. Чем больше мы выясним с самого начала, тем понятнее станут для нас события, свидетелями которых мы можем оказаться в будущем.

Любопытство подняло Адама Солтона с постели на самом рассвете; но когда он оделся и спустился в гостиную, оказалось, что сэр Натаниэль, как рано ни встал Адам, уже успел его опередить. Почтенный джентльмен был полностью готов к долгой пешей прогулке, и они без промедления отправились в путь.

Сэр Натаниэль, не проронив ни слова, повел юношу на восток, вниз по склону. Когда они миновали лощину и вновь поднялись наверх, то очутились на восточной оконечности крутого скалистого уступа. Этот холм уступал высотой тому, на котором покоился Замок, однако его расположение позволяло господствовать над всей венчавшей гряду холмистой цепью. Вдоль всего хребта из земли пробивалась обнаженная, суровая порода, изломанная дикими природными зубцами, удивительно напоминавшими крепостные стены. По своей форме гряда напоминала гигантскую дугу, у которой высшие точки уходили в глубь суши, к западу. В самом центре этой дуги, на неприступной круче, высился Замок. Между хаотичными скалистыми выступами теснились перелески разной величины, а в густой зелени некоторых из них в нежных лучах утреннего солнца угадывалось нечто, напоминавшее древние руины. Эти постройки – чем бы они ни являлись в прошлом – были сложены из массивных глыб серого камня, скорее всего известняка, грубо отесанного, если только сама природа за долгие века не придала ему столь правильные очертания. Склон хребта на всем его протяжении был обрывист; местами он уходил вниз настолько круто, что и вековые деревья, и зубчатые скалы, и замшелые строения, казалось, грозили обрушиться на расстилавшуюся далеко внизу равнину, изрезанную серебряными нитями многочисленных ручьев.