– Ты хочешь сказать, что там есть еще кто-то? Ты хочешь сказать, что КГБ и сейчас имеет кого-то в самом лондонском Центре?

– Я не знаю.

– Не увиливай, – проговорил Вернер. – Не бросай мне в лицо такой пирог с кремом, чтобы потом говорить, что ты чего-то не знаешь.

– Все указывает на это, – сказал я. – И я говорил об этом в лондонском Центре. Я даже рисовал им диаграммы, но ни один не пошевелился.

– А может быть, это трюк? Трюк КГБ?

– Вернер, я ведь не ленч организую. Я делаю предположение, которое должно быть проверено.

– Миллер могла понять это неправильно, – предположил Вернер.

– Она могла понять это неправильно, но остается вопрос, на который надо найти ответ, даже если это так. А что, если кто-то сейчас читает материалы ее допроса и начинает подозревать, что этим вторым источником мог быть я?

– А! Значит, ты прикрываешь свою задницу. На самом деле ты не думаешь, что в лондонском Центре есть другой источник, работающий на КГБ, но ты понял, что тебе надо подать дело таким образом на тот случай, если кто-нибудь подумает, что это ты. Ты просто пытаешься защитить себя.

– Не будь дураком.

– Я не дурак, Бернард. Я знаю лондонский Центр, и я знаю тебя. А ты суетишься вокруг огня на случай, если тебя обвинят в поджоге.

Я отрицательно покачал головой, но подумал: а вдруг он прав? Он знал меня лучше, чем кто-либо другой. Даже лучше, чем Фиона.

– Ты и в самом деле будешь торчать здесь, пока они не вытащат этот автомобиль из воды?

– Именно это я и собираюсь делать.

– Поедем ко мне и перекусим. Попроси полицейского инспектора позвонить тебе, когда они снова начнут работу.

– Нет, Вернер. Я обещал Лизл пообедать с ней в отеле, если смогу уйти отсюда в приемлемое время.

– Может быть, я позвоню ей и скажу, что ты не можешь прийти?

Я посмотрел на часы.

– Да, пожалуйста, Вернер. Она там встречается со своими старыми друзьями, с пожилым господином Кохом и с людьми, у которых покупала вино. И они будут недовольны, если из-за меня обед задержится.

– Я позвоню ей. Подарок передам завтра, а сегодня поздравлю с Рождеством.

Он поднял воротник пальто и засунул внутрь белый шелковый шарф.

– Ну и холодно здесь, у реки.

– Иди обратно к Зене, – сказал я ему.

– Если ты уверен, что не можешь пойти со мной… Слушай, я привезу тебе что-нибудь поесть.

– Не будь еврейской матерью, Вернер. Здесь много мест, где можно перекусить. Я провожу тебя до машины. Там на углу открыт бар. Возьму сосисок и пива.

Было почти десять вечера, когда они наконец вытащили машину «скорой помощи» из воды. Это была печальная картина. Автомобиль затянуло илом, пока он лежал на дне. Одна из шин была порвана в клочья, и кузов оказался искореженным, когда машина ударилась о заграждение, которое и поставлено для защиты от таких случаев.

Машина «скорой помощи» опустилась на мостовую. Дальше работа пошла без задержек. Водолазы еще не успели упаковать свое оборудование, когда дверцы машины были открыты рычагом и можно было начать осмотр внутри.

В машине не оказалось никого. Это стало ясно в первые же минуты, но мы продолжали осмотр, отыскивая улики.

К четверти двенадцатого полицейский инспектор объявил предварительное расследование завершенным. Хотя они и собрали некоторые разрозненные предметы и положили их в пластиковые мешочки как вещественные доказательства, ничего не было найдено такого, что проливало бы свет на обстоятельства исчезновения Кароль Эльвиры Миллер, русского агента, по ее собственному признанию.

Мы все перемазались. Я вместе с полицейскими пошел в туалет у верфи. Там не было горячей воды и нашелся единственный кусочек мыла. Один из полицейских принес откуда-то большое ведро кипятка. Другие стояли поодаль, позволив инспектору помыться первым. Он кивнул мне, указывая на соседнюю раковину.

– Что вы думаете об этом? – спросил инспектор и кивнул на горячую воду, чтобы и я воспользовался ею.

– Куда могли подеваться тела?

– Мы их выудим из шлюзов Шпандау, – сказал он без колебаний.

– Но ведь когда машина падала в воду, там уже никого не было.

Инспектор снял пиджак и рубашку, чтобы почистить места, на которые попала грязь.

– Вы думаете, что никого не было?

Я стоял рядом с ним и взял из его рук мыло.

– Передние дверцы были заперты, задняя дверца салона «скорой помощи» тоже была заперта. Немного найдется людей, которые, выходя из автомобиля под водой, не забывают запереть дверцы, прежде чем уплыть прочь.

Он передал мне бумажные полотенца.

– Так он упал в воду пустым? Но вы не хотите об этом говорить?

– Скорее всего это просто трюк, – сказал я. – А как вы получили информацию, где искать машину?

– Я заглянул в книгу записей. Там был зарегистрирован анонимный телефонный звонок от прохожего. Вы думаете, он был ложным?

– Возможно.

– А арестованная была увезена куда-то?

– Почему-то они захотели привлечь наше внимание.

– И испортить мне канун Рождества, – сказал он. – Я убью этих подонков, если когда-нибудь их схвачу.

– Их?

– Их было по меньшей мере двое. Рычаг коробки передач находился в нейтральном положении. Значит, они толкали ее руками. Для этого нужны два человека: один толкает, а другой за рулем.

– Их трое, согласно тому, что нам сообщили.

Он кивнул.

– Слишком много криминальных историй на телевидении, – сказал инспектор. Он дал знак полицейским, что они могут принести еще ведро и начать мыться.

– Этот английский полковник с детской футбольной командой… Он ваш отец, верно?

– Да, – сказал я.

– Я понял это потом и готов был вырвать свой язык. Не обижайтесь. Все любили этого пожилого джентльмена.

– Все о’кей, – сказал я.

– Ему вовсе не нравился футбол. Он это делал для немецких детей. Их было так немного в те годы. Он, наверное, ненавидел каждую минуту этой игры. А мы ничего не понимали и удивлялись, почему он так много времени уделяет футболу, если сам не может даже ударить по мячу. Он организовал еще много чего для детей. И он послал вас в соседнюю школу, а не ту, в которую ходили все английские дети. Он, наверное, был необычный человек, ваш отец.

Вымыв руки и лицо, я избавился только от явно заметной грязи. Пальто насквозь промокло, в ботинках хлюпала вода. Берега и на дно реки Хафель в течение целого века пропитывались промышленными отходами и стоками канализации. Поэтому мои только что вымытые руки по-прежнему воняли всем этим.

В отеле было уже темно, когда я открыл входную дверь ключом, который давали наиболее привилегированным гостям. Отель Лизл Хенних был когда-то просто большим домом, и этот дом принадлежал еще ее родителям. Серый дом на Кантштрассе. Таких домов много в Берлине. В нижнем этаже был оптический магазин, и его яркие вывески частично скрывали следы от обстрела города Красной Армией в 1945 году. Мои самые ранние воспоминания связаны с домом Лизл – и мне сейчас трудно думать о нем, как об отеле, потому что я жил здесь ребенком, когда мой отец служил в британской армии. Я помню потрепанный бурый ковер у главной лестницы еще ярко-красным.

Наверху лестницы, в холле, помещался бар. Там было темно. Светилась только маленькая елочка, стоящая на стойке бара. На ней в меланхолической попытке казаться праздничными мигали маленькие зеленые и красные лампочки. Свет отражался в развешенных на стенах фотографиях в застекленных рамках. Здесь присутствовали очень известные люди, когда-то жившие в Берлине, блиставшие здесь, а теперь ушедшие навсегда – Эйнштейн и Набоков, Гарбо и Дитрих, Макс Шмелинг и грос-адмирал Дениц.

Я заглянул в комнату для завтраков. Она была пуста. Деревянные стулья были поставлены на столы, чтобы освободить пол для уборки. Графинчики, столовые приборы и высокая стопка белых тарелок были подготовлены на сервировочном столе. Вокруг не было никаких признаков жизни. Не было даже запахов готовящейся пищи, который по ночам всегда заполнял дом.