– Вы знаете, что сделали эти сучьи дети? – спросил он меня, стоя в дверях, подбоченясь и расставив ноги, как знаменитый Ятт Ирп, входящий в салун Томбстоуна.

Я знал, что, как только ушел, он звонил по телефону в Берлин. Всегда легче вмешиваться в работу других, чем работать самому.

– Отпустили его?

– Верно, – ответил он.

Моя точная догадка рассердила его больше, чем если бы я имел прямое отношение к такому повороту этого дела.

– А как вы узнали?

– Я и не знал. Но по тому, как вы стоите здесь, совсем нетрудно догадаться.

– Они выпустили его с час назад. Прямая команда из Бонна. Правительство не вынесет еще одного скандала – такой они взяли курс. Почему они позволяют политикам вмешиваться в нашу работу?

Я отметил для себя окончание фразы: «нашу работу».

– Но ведь кругом политика. Шпионаж – тоже почти политика. Уберите политику – и ненужным станет шпионаж и все, что вокруг него.

– Под тем, что вокруг, вы имеете в виду нас, я полагаю. Я так и знал, что вы найдете чертовски удачный ответ.

– Не мы управляем миром, Дики. Мы можем только отбирать факты и докладывать о них. А потом все передается политикам.

– Я тоже так думаю.

Он постепенно остывал от ярости. У него случались такие взрывы, но он быстро отходил, особенно когда ему было на ком разрядиться.

– Ваша секретарша ушла? – спросил я.

Он кивнул. Это объясняло многое. Обычно, если мир вел себя не столь разумно, чтобы полностью удовлетворять Дики, взрывы его гнева принимала на себя бедная секретарша.

– Я тоже пошел, – сказал он, взглянув на часы.

– У меня еще много работы, – сказал ему я.

Я поднялся из-за стола, положил бумаги в специальный шкаф и повернул кодовый замок. Дики все еще стоял у меня в офисе. Я посмотрел на него и вопросительно поднял брови.

– И еще эта проклятая баба, Миллер, – сказал Дики. – Она попыталась выйти из игры.

– Они отпустили и ее тоже?

– Нет, конечно нет. Но они разрешили ей принимать таблетки от бессонницы. Вы можете себе представить такую степень глупости? Она сказала, что это аспирин и ей необходимо его принимать из-за периодически наступающих болей. Они поверили. Но как только они оставили ее одну на пять минут, она проглотила половину пузырька.

– И?..

– Она теперь в клинике Штеглиц. Они промыли ей желудок, вроде бы она в порядке. Но я спрашиваю вас… Бог знает, когда теперь можно будет продолжить работу с ней.

– Что поделаешь, Дики.

Он все еще стоял в дверях, словно не решаясь уйти без слов утешения.

– И все это случилось сегодня вечером, как раз когда я собрался пойти пообедать, – сказал он с раздражением.

Я посмотрел на него и кивнул. У него явно назначено свидание. Он сжал губы, сердясь на себя за то, что выдал мне этот секрет.

– Это строго между нами, конечно.

– Мой рот закрыт накрепко, – уверил я его.

И руководитель германского отдела отправился туда, где у него назначен обед. И было очень грустно сознавать, что человек, стоящий на передней линии западной мировой разведывательной службы, не в состоянии скрыть даже свою личную тайну, связанную с супружеской неверностью.

Когда Дики Крайер удалился, я спустился вниз, в отдел, где хранились пленки, и взял со стенда бабину. Она была еще в обертке из бумаги и с пометками на ней курьера. Я заправил фильм в просмотровое устройство, погасил свет и уставился на экран.

Титры и комментарии шли на венгерском языке. Это был фильм о конференции сил безопасности, которая только что прошла в Будапеште. Там не было ничего уж такого секретного, этот фильм был сделан венгерской студией для распространения по агентствам новостей. Эта копия использовалась у нас для целей идентификации, там были современные портреты официальных лиц.

Конференция проходила в красивом старинном здании, которое стояло в ухоженном парке. Съемочная группа добросовестно сделала все, что от нее требовалось: сняла подъезжающие черные сверкающие автомобили, людей в штатском и в военной форме, поднимающихся по мраморной лестнице, и сделала неизбежные в таких случаях крупные планы сидящих за огромным столом и дружелюбно улыбающихся друг другу делегатов.

Я гнал пленку до тех пор, пока камера не стала снимать панораму стола. Она подошла к табличке с именем «ФИОНА СЭМСОН», и это была моя жена, более красивая, чем обычно, отлично подстриженная и одетая, улыбающаяся в объектив камеры. Я остановил пленку. Комментарий прекратился, и изображение замерло, стало видно, как неуклюже вывернута ее рука, как напряжено ее лицо и как фальшива ее улыбка. Я не знаю, долго ли я сидел и смотрел на нее. Вдруг дверь просмотровой комнаты распахнулась и через нее хлынул из коридора поток яркого желтого света.

– Извините, мистер Сэмсон. Я думал, что все уже закончили работу.

– Это не работа, – ответил я. – Просто я кое-что вспоминаю.

Итак, Дики, поиздевавшись над моим заявлением, что я не намерен заниматься Штиннесом, фактически приказал мне не вмешиваться в это дело. Ну и чудесно. За последние несколько месяцев я наконец получил возможность хоть немного навести порядок на своем рабочем столе. Я работал с девяти до пяти и даже находил возможным для себя ввязываться в горячие споры о вчерашних передачах по телевидению.

И, наконец, я получил возможность проводить больше времени со своими детьми. В течение последних шести месяцев я был для них каким-то посторонним человеком. Они никогда не спрашивали о Фионе, но теперь, когда мы кончили развешивать бумажные украшения к Рождеству, я посадил их рядышком и сказал, что мама в порядке и в безопасности и что она должна была поехать на работу за границу.

– Я знаю, – сказал Билли. – Она в Германии с русскими.

– Кто тебе это сказал? – спросил я.

Я ему этого не говорил. И вообще никому не говорил. Сразу же после измены Фионы генеральный директор обратился ко всему штату в столовой нижнего этажа – наш ГД был военный человек и ревностный последователь манеры позднего Монтгомери в обращении с нижестоящими по службе. Он сказал нам, чтобы в письменные отчеты никто не включал бы сведений об отступничестве Фионы и что этот вопрос вообще не должен обсуждаться вне стен этого здания. Премьер-министру доложено, и министерство иностранных дел знает об этом из текущего отчета. Все это надо «держать при себе».

– Нам сказал дедушка, – ответил Билли.

Ну да, вот чего не учел наш ГД, что мой неугомонный тесть, Дэвид Кимбер-Хатчинсон, амбициозный человек, который сделал себя сам.

– Что еще он вам сказал?

– Я не помню, – ответил Билли.

Он очень способный и умный ребенок, старающийся во всем разобраться. И у него исключительная память. Я понял, что он мне ответил так, чтобы больше об этом не говорить.

– Он сказал, что мамочка приедет не скоро, – вставила Салли.

Она моложе Билли, великодушней, но более скрытна, как это часто бывает у второго ребенка в семье. Она ближе к матери. Салли никогда не бывает в плохом настроении, как Билли, но она более чувствительна. Она восприняла отсутствие матери гораздо легче, чем я предполагал и чего опасался, но я все же беспокоился за нее.

– Так вот что я хочу сказать вам, – начал я.

У меня полегчало на душе, когда я увидел, что дети спокойно воспринимают разговоры об исчезновении матери. Фиона всегда заботилась о прогулках и поездках и сама, вникая во все детали, готовила детские праздники у нас дома. Мои усилия были плохой заменой, и мы все понимали это.

– Мамочка там для того, чтобы шпионить для нас, правда, папа? – спросил Билли.

– У-м-м-м-м, – замялся я и промямлил нечленораздельно.

Трудно отвечать на такие вопросы. Я боялся, что Фиона или ее коллеги из КГБ похитят детей и отправят к ней в Восточный Берлин, Москву или еще куда-нибудь, как она уже однажды пыталась. Если она попытается снова, я не собираюсь сделать для нее эту задачу более легкой. И все-таки я не мог заставить себя настраивать детей против их матери.