– Конечно нет. Я даже хотел, чтобы ты его прочитал. Возможно, нам еще придется этим заниматься.

– Это как-то связано с Эрихом Штиннесом? – спросила Зена, отгоняя осу.

– Да, это его информация, – ответил я.

Она кивнула и налила себе еще кофе. Было трудно поверить, что совсем недавно у них с Эрихом Штиннесом была любовь. Было трудно поверить, что она рисковала своей жизнью, защищая его, и поэтому до сих пор ходит к физиотерапевту, залечивая последствия травм, которые получила в той схватке.

Но Зена молода и романтична. По этим двум причинам ее привязанности непродолжительны. И по этим же двум причинам она была влюблена не в него, а в свою мечту о любви.

Вернер, казалось, не заметил упоминания имени Эриха Штиннеса. Он любил говорить «homi soit qui mal у pence» – плохо тому, кто плохо думает, – и был слишком великодушным и воспитанным, чтобы думать о ком-нибудь плохо. Так, что даже если зло очевидно, Вернер всегда готов простить. Из-за скандальных любовных дел Зены с Фрэнком Харрингтоном, резидентом берлинского отдела, я больше злился на нее, чем Вернер.

Кое-кто говорил, что Вернер просто мазохист, которому доставляет извращенное удовольствие быть в курсе, что его жена отправилась к Фрэнку. Но я-то знал Вернера слишком хорошо, чтобы углубляться в дебри психологии. Вернер был твердый парень, и он играл по своим собственным правилам. Может быть, некоторые из них были слишком гибкими, но в Божьей помощи нуждался бы каждый, кто переступал черту, проведенную Вернером. Вернер был человеком Ветхого Завета, и его гнев и месть были бы ужасны. Я это знал, и Вернер догадывался, что я знаю. И это так нас сближало, что даже маленькая хорошенькая Зена не могла встать между нами.

– Я видел где-то эту Миллер, – сказал Вернер. – Я никогда не забываю лиц.

Он посмотрел на осу. Она сонно и медленно ползла вверх по стене. Вернер потянулся за газетой Зены, но оса, почуяв опасность, улетела.

Зена все еще думала об Эрихе Штиннесе.

– Мы сделали всю эту работу, – сказала она с горечью. – Вернеру досталась вся честь, а Эрих Штиннес получил все деньги.

Зена имела в виду Штиннеса, майора КГБ, которого они завербовали, и Штиннес получил при этом солидную сумму наличными. Она потянулась к кувшинчику и пролила немножко кофе на горячую подставку кофеварки. При этом раздался шипящий звук. Она налила себе кофе и поставила горячий кувшинчик на кафель, которым была сверху облицована стойка. Из-за смены температуры кувшинчик лопнул, раздался звук, похожий на пистолетный выстрел, и горячий кофе потек по стойке. Мы проворно вскочили, чтобы не обвариться.

Зена схватила несколько бумажных полотенец, встала за стойку и уложила полотенца так, чтобы кофе не стекал на покрытый плиткой пол.

– Я стукнула им о кафель слишком сильно, – сказала она, когда все было приведено в порядок.

– Я так и подумал, Зена, – ответил я.

– Кувшинчик уже был с трещиной, – добавил Вернер.

Потом он взял свернутую газету и убил осу.

В восемь часов вечера того же дня я представил отчет своему непосредственному начальнику, управляющему германским отделом Дики Крайеру. К отчету я приложил полный перевод, так как знал, что Дики хорошо знает лишь свой родной язык.

– Примите мои поздравления, – сказал он. – И по поводу товарища Штиннеса тоже. – Он потряс листками моего наспех написанного отчета, словно что-то могло из них выпасть. Он уже прослушал мою пленку и устный отчет о поездке в Берлин, поэтому было маловероятно, что он изучил эти листки достаточно тщательно, тем более что по времени это совпало с его обедом.

– Никто в Бонне нас не поблагодарит, – предупредил я его.

– Они получат все доказательства, которые им понадобятся, – ответил он, фыркнув при этом.

– Час назад я говорил с Берлином по телефону, – сказал я. – Он нажал на все кнопки, на какие только мог.

– А что сказал его босс?

– Он проводит рожденственские каникулы в Египте. Его не могут отыскать.

– Какой чувствительный человек! – проговорил Дики с восхищением, одновременно и искренним и наигранным. – А он сам был информирован о назревающем аресте его секретаря?

– Информирован, но не нами. В Федеральном ведомстве защиты конституции это нормальная процедура.

– Вы звонили в Бонн этим вечером? Как они оценивают шансы получить от него сведения?

– Нам лучше оставаться в стороне, Дики.

Дики посмотрел на меня, обдумывая мой ответ, а потом решил, что я прав, и попробовал подойти к этой проблеме с другой стороны.

– А вы видели Штиннеса после того, как его передали в лондонский Центр расследований?

– Я придерживаюсь такой линии поведения, чтобы держаться от него как можно дальше.

– Ну хорошо, – сказал Дики, улыбаясь, чтобы подбодрить меня, впавшего в паранойю. – Вам никто не говорил, что вас в чем-то подозревают?

Он встал из-за стола розового дерева, который заменил ему письменный стол, и предложил мне раскладной пластиковый прозрачный стул.

– Ведь это моя жена изменила нашему делу.

Я сел. Дики располагал стулья для посетителей на некотором расстоянии – якобы для того, чтобы всем было попросторней. На самом деле это делалось, чтобы показать, насколько ему необходимо использовать комнату для совещаний в конце коридора. Он любил проводить совещания в этой комнате. Здесь он чувствовал себя важным человеком, и это также означало, что его имя будет указано маленькими пластиковыми буквами на доске напротив лифта.

Его складные стулья были самыми неудобными во всем здании, но Дики это не беспокоило, так как он сам никогда на них не садился. Впрочем, мне вообще не хотелось сидеть и болтать с ним. Мне еще надо было кое-что выяснить, прежде чем я смогу уйти домой.

– Это старая история, – сказал Дики, проведя худой рукой по кудрявым волосам и успев бросить незаметно взгляд на ручные часы с черным циферблатом – из тех, которые могут работать глубоко под водой.

Мне всегда казалось, что сам Дики чувствовал бы себя куда удобнее, если бы он был коротко пострижен и аккуратно причесан и носил бы темные костюмы, белые сорочки и традиционные школьные галстуки, как и подобает лицам из старшего руководства. Но он упорствовал и единственный среди всех нас носил одежду из выцветших хлопчатобумажных тканей, ковбойские сапоги, цветные шейные платки и куртки из черной кожи, потому что считал, что это помогает ему выглядеть вундеркиндом. Но, может быть, я все это неправильно понимаю. Может быть, Дики смог бы, нося такую одежду, стать видной фигурой в каком-нибудь рекламном агентстве.

Он застегнул и снова расстегнул застежку «молнию» куртки и сказал:

– Вы у нас просто герой. Вы единственный смогли добыть для нас этого Штиннеса, когда все здесь говорили, что это невозможно.

– Значит, они так говорили? Я хотел бы побольше знать об этом. Я слышал, что многие говорили, будто я делал все, чтобы не доставить его сюда. Будто я боялся, что сведения, которыми он располагает, бросят на меня тень.

– Ну, теперь каждый, кто распространял такие слухи, выглядит круглым дураком.

– Но я еще не совсем чист по этому делу. Вы знаете это, и я знаю это, поэтому давайте прекратим всю эту трепотню.

Он воздел руки, как бы защищаясь от удара.

– Вы не совсем чисты на бумаге, – сказал Дики. – На бумаге… И знаете почему?

– Нет, я не знаю почему. Скажите мне.

Дики вздохнул.

– По простой, но вполне понятной причине. Департамент хочет иметь повод для того, чтобы задержать его в Центре допросов и как следует выпотрошить. Если мы не будем проверять свой штат, нам придется передать Штиннеса в военную разведку, в Пятый отдел. Поэтому департамент еще не почистил вас. Это необходимость департамента, Бернард, не думайте ничего плохого.

– А кто занимается допросом Штиннеса? – спросил я.

– Не смотрите на меня так, старый дружище. Штиннес – крепкий орешек. Я бы не хотел принимать в этом участие. Брет тоже… Никто из нас, с верхнего этажа, не хочет связываться с этим.