– Плана? А что предполагалось в отношении тебя?

– Отстранить от дел. Я был единственным в Берлине, кто получал хороший материал от русских. У меня был парень в Карлсхорсте, который каждый день передавал мне информацию из офиса русской комендатуры. Трудно было бы придумать что-нибудь получше.

– И его остановили?

– Он был первым, кого мы потеряли. Я хотел передать американской армии все, что имел, но Брет меня опередил. Я нарвался на холодный прием. И у меня там совсем не было друзей. Поэтому я и загремел в Гамбург, как этого и хотел лондонский Центр.

– Но ты же там не остался.

– В Гамбурге? Нет, я не остался в Гамбурге. Мой город – это Берлин, сэр. Я поехал в Гамбург, только чтобы дослужить до отставки и уйти. Брет Ранселер добился того, что ему было нужно.

– А что ему все-таки было нужно?

– Показать нам, какой он крепкий орешек. Он денацифицировал берлинский офис и разрушил нашу лучшую сеть. Он так и называл это – «денацификация». А что он думал? Кого, к черту, мы могли найти, кто бы рисковал своей головой, воруя секреты у русских социалистов, коммунистов и левых либералов? Мы должны были использовать бывших нацистов, только они были профессионалами. К тому времени вернулся твой отец и пытался собрать разбросанные осколки. Брет читал философию в каком-то колледже. Твой отец хотел, чтобы я снова работал с ним. Но я сказал: «Нет». Я и в самом деле не хотел больше работать на лондонский Центр. И потом Брет мог снова вернуться и выпереть меня еще раз. Нет, сэр.

– Это была моя ошибка, Бернард, – сказала миссис Коби. Она снова произносила мое имя так, будто оно было ей незнакомо. А может быть, она как немка чувствовала себя неудобно в обществе американских и британских друзей Ланге.

– Нет, нет, нет, – сказал Ланге.

– Это все мой брат, – настаивала она. – Он пришел с войны такой слабый. Он был ранен в Венгрии перед самым концом. Ему некуда было деваться. Ланге позволил ему жить с нами.

– Ну! – сердито буркнул Ланге. – Оставим в покое Стефана!

– Стефан был отличный мальчик, – сказала она проникновенно, как бы упрашивая его.

– Стефан был ублюдок, – возразил Ланге.

– Ты же не знал его до этого… Боль, непрерывная боль заставляла его быть таким. Но до того, как он ушел на войну, это был добрый и мягкий мальчик. Гитлер погубил его.

– О, конечно, виноват Гитлер, – сказал Ланге. – Так теперь говорят все. Всюду видят ошибки Гитлера. Что бы делали немцы, если бы не могли обвинять во всем нацистов?

– Он был прекрасный мальчик, – сказала миссис Коби. – Ты никогда не знал его.

Ланге сардонически рассмеялся и сказал:

– Нет, я никогда не знал прекрасного мальчика по имени Стефан, это уж точно.

Миссис Коби, обращаясь ко мне, сказала:

– Ланге выделил ему спальню. В то время Ланге работал на ваших людей. У нас была большая квартира в Тегеле у самой воды.

– Он приходил туда, – сказал Ланге. – Берни был там много раз.

– Конечно, вы приходили, – кивнула миссис Коби. – И вы никогда не встречали моего брата Стефана?

– Я не уверен.

– Берни не помнит Стефана, – сказал Ланге. – Берни был почти ребенком, когда Стефан умер. И в течение многих лет Стефан почти не покидал эту проклятую спальню!

– Да, бедный Стефан. Его жизнь была так коротка, а время летит так быстро, – проговорила миссис Коби.

Ланге обратился ко мне:

– Моя жена считает: причина всему та, что Стефан служил в войсках СС. Но в те времена немцы были чертовски заняты тем, как бы достать немножко картофеля и накормить свою семью. И никого не интересовал послужной список соседа.

– Нет, интересовал, – возразила миссис Коби. – Я немка. Люди говорят мне то, что никогда не скажут вам или любому американскому или британскому офицеру. И есть взгляды и намеки, которые может понять только немец.

– Стефан был в СС, – сказал с презрением Ланге. – Он был майор… Как они там называли в СС майора? Обергруппенфюрер?..

– Штурмбаннфюрер, – терпеливо поправила его миссис Коби.

Ланге, конечно, знал, как назывался майор в войсках СС, и он нарочно выбрал слово, которое звучало для его слуха громоздко и комично.

– Они выбрали Стефана, потому что одно время он был адъютантом в штабе Зеппа Дитриха.

– Ну, – сказал Ланге, – он там и был-то всего две недели. Он – артиллерист.

– Они хотели, чтобы Стефан дал показания на суде над генералом Дитрихом, но он был слишком слаб, чтобы идти туда.

Казалось, этот спор у них длится бесконечно и превратился в ритуальное действие, причем обязательно в присутствии третьего лица.

– Твоему брату не повезло, потому что он служил в дивизии, которая носила имя Адольфа Гитлера. Если бы он был в другой дивизии СС, например в «Принц Еуген» или в кавалерийской дивизии «Мария Терезия», он не привлекал бы такого внимания.

Он улыбнулся и выпил еще кроваво-красного вина.

– Выпей стакан вина, Берни, – сказал он. – Сливовое вино, его делает Герда. Оно превосходно.

– Люди бывают так жестоки, – сказала миссис Коби.

– Она имеет в виду всех этих знаменитых «либералов», которые вылезли изо всех щелей, когда Германия проиграла войну.

– Они задели и Ланге тоже, – сказала миссис Коби. – В один прекрасный день к нам на квартиру явился Брет Ранселер и потребовал убрать Стефана. Но Ланге был смелым парнем и послал Ранселера ко всем чертям. За это я и любила его. – Она повернулась к мужу. – Вот за это я и любила тебя, Ланге.

У меня было такое ощущение, что за все прошедшее время она впервые говорит ему о своей любви.

– Я не желаю, чтобы такие тихие сволочи, как Брет Ранселер, указывали мне, кто может жить в моей квартире, – прорычал Ланге. – И куда бы пошел Стефан?

Он нуждался в постоянном уходе. Иногда Герда проводила с ним все ночи напролет.

Миссис Коби сказала:

– Был ужасный скандал… крики. Я боялась, что Ланге ударит его. И что Брет Ранселер этого Ланге не простит, никогда. Он сказал, что официальные лица стран-союзниц не должны укрывать у себя военных преступников из войск СС. Но Стефан не был преступником, он был солдатом, храбро сражавшимся за свою страну.

– Брет часто теряет самообладание, миссис Коби, – сказал я, – и говорит вещи, которым не следует придавать значение.

– Но он был еще совсем мальчишкой, – сказал Ланге. То, что Брет был так молод, снова распалило Ланге. – Он и получил это местечко в разведке только потому, что у него был богатый отец.

– Это все та русская женщина, – сказала миссис Коби. – Я всегда говорила, что все случилось из-за нее.

– Ну да, – сказал Ланге.

– А что за русская женщина? – спросил я.

– Она называла себя княжной, – ответил Ланге. – Высокая брюнетка… Она, наверное, потрясающе выглядела, когда была молодой. Она была намного старше Брета, но он, как и многие американцы, искал связи с аристократами. Она знала всех в городе, и Брету это нравилось. Он поселил ее у себя в захваченной квартире и прожил с нею все то время, какое здесь прослужил. У них было двое слуг, и они давали роскошные обеды, на которых бывали и Фрэнк Харрингтон, и Сайлес Гонт, да и сам ГД, генеральный директор. Она прекрасно говорила по-английски и еще на дюжине языков. Ее отец был русским генералом, его убили во время революции. Так говорят.

– Она была нацисткой, – сказала миссис Коби.

– Ну, это просто шутка, – возразил Ланге. – Русская «княжна» была хорошо известна в Берлине. В газетах появлялись ее фотографии в ночных ресторанах и на приемах. Она была из тех, кого высшие нацистские чины приглашали на балы и приемы. Так что это Брет был близок к нацистам, а не я.

– А в личном деле Брета могут быть данные обо всем этом?

И тут Ланге озарила вспышка проницательности, чем он когда-то славился. Он сказал:

– Ты что, проверяешь Ранселера? Проверяешь этого подонка по случаю какого-то нового назначения?

– Нет, – сказал я откровенно.

– Этот проклятый разговор почему-то возвращает нас к Ранселеру. Все это похоже на штучки лондонского Центра.