– Но все может измениться, – сказал я. – Если Штиннес сдаст нам парочку ценных людей, некоторые увидят в процессе работы с ним дорогу к славе и удаче.

– Я так не думаю, – ответил Дики. – Те первые шаги, которые вы сделали в Берлине, только начало… Несколько быстрых налетов, пока Москва не всполошилась по поводу своей сети. Когда пыль уляжется, следователи пропустят Штиннеса через наши дела… ведь так?

– Через все дела? Вы имеете в виду, что они будут копаться во всех наших прошлых операциях?

– Не во всех. Я не думаю, что они вернутся к вопросу о том, как Кристофер Марлоу узнал о выходе в море испанской армады. – Дики позволил себе улыбнуться собственной шутке. – Но, очевидно, департамент захочет выяснить, насколько хороши наши предположения. Они сыграют все игры снова, но на этот раз будут знать, какие из них имели счастливый конец.

– И вы будете тоже этим заниматься?

– Они не станут советоваться со мной. Я – только руководитель германского отдела. Я – не начальник департамента. Я даже не политический комитет.

– Разрешить Штиннесу доступ к архивам департамента означало бы большое доверие к нему.

– Вы же знаете, чего хочет наш начальник. Тут приходил позавчера его заместитель, это был один из его редких визитов к нам. Так он в восхищении от прогресса в работе со Штиннесом.

– Но если Штиннес резидент…

– Ага, если Штиннес резидент… – Дики совсем утонул в своем кресле и положил ноги на стол. За окнами была темная ночь, и оконные стекла, как черное дерево, отражали превосходную обстановку комнаты. Была включена только антикварная лампа на столе, и она отбрасывала свет туда, где рядом лежали отчет и перевод. Дики почти скрылся в темноте, только луч света блестел на медной пряжке его ремня и на золотом медальоне в расстегнутом вороте его рубашки.

– Идея, что Штиннес – резидент, не находит поддержки. Ведь он только что выдал нам трех хорошо законспирированных агентов КГБ.

Прежде чем громко крикнуть «Кофе!», Дики посмотрел на часы. Крик был достаточно громким, чтобы секретарша могла услышать его в соседней комнате. Когда Дики задерживался допоздна, его секретарша тоже задерживалась. У него не вызывал доверия кофе, который варил дежурный в буфете.

– А будет ли говорить тот, кого вы арестовали в Берлине? Он целый год крутился около боннского министра обороны, как я понял из дела.

– Я его не арестовывал, мы оставили это немцам. Конечно, он заговорит, если его хорошенько прижмут. У них есть доказательства, и благодаря Фолькману они задержали женщину, которая пришла, чтобы забрать документы из машины.

– Я надеюсь, что вы внесли все это в свой доклад. А вы теперь официальный секретарь клуба болельщиков Вернера Фолькмана? Или вы делаете то же самое для всех своих старых школьных товарищей?

– Он очень хорошо знает свое дело.

– Мы согласны с этим, только не говорите мне, что никто, кроме Фолькмана, не смог бы арестовать эту женщину. Слежка за машиной – стандартная процедура. Бог мой, Бернард, любой стажер-полицейский сделает то же самое как само собой разумеющееся.

– Эта похвала была бы для него очень полезной.

– Ну нет, от меня он не получит никаких похвал. Вы думаете, что если он ваш ближайший друг, то вы можете требовать от меня для него похвал и привилегий.

– Но вам же это ничего не будет стоить!

– Как это «ничего не будет стоить», – с сарказмом повторил он мои слова. – Что-то я скажу о нем, но не раньше, чем он сделает еще что-нибудь выдающееся. Если кто-то спросит меня, за что я его похвалил, это может мне кое-чего стоить. Это будет стоить мне потери авторитета, а может быть, и карьеры.

– Ну ладно, Дики, – согласился я.

Карьеры? Дики на два года моложе меня, однако он продвигался по службе уже несколько раз и вполне превысил свою компетенцию. Какое продвижение он имеет в виду на этот раз? Ведь он только что отбил попытку Брета Ранселера занять место руководителя германского отдела. Мне казалось, он должен быть доволен своей судьбой.

– А что вы думаете предпринять с этой англичанкой? – Он постучал пальцами по наспех сделанному переводу ее заявления. – Похоже на то, что вы заставили ее заговорить.

– Я не мог ее остановить, – сказал я.

– Даже так? Я не хотел бы сегодня ночью снова просматривать эти бумаги. Есть что-нибудь важное?

– Есть некоторые непоследовательности, с которыми надо бы повозиться.

– Например?

– Она работала в Лондоне и подбирала материал для срочных коротковолновых передач на Москву.

– Это может оказаться чертовски важным, – сказал Дики.

Он сразу это понял, но не захотел просмотреть материалы, которые я был готов ему принести, и сказал:

– Это все очень важно. Верно? Я думаю, что они поддерживали связь не только через радиостанцию в посольстве. Значит, у них был источник, который они держали в очень-очень большом секрете.

– Возможно, материалы Фионы, – сказал я.

– Я удивлен, что это подметили вы, – сказал Дики. – Может быть, ваша жена имела отношение к утечке информации из наших оперативных дел.

Он любил повернуть нож в ране, возлагая на меня личную ответственность за все, что сделала Фиона, и говорил, что это не был единичный случай.

– Но данные продолжают уходить.

Дики нахмурился.

– Откуда вам это известно?

– Данные продолжают поступать. Материал высшей степени важности. И уже после того, как Фиона лишилась к нему доступа.

– Материал, который передавала эта женщина, не весь был из того же источника, – заметил Дики. – Я запомнил, что она об этом сказала, когда вы прогоняли для меня запись.

Он взял перевод и попытался найти нужное место среди множества междометий и неопределенных высказываний, которых всегда так много в подобного рода материалах. Потом положил листки обратно на стол.

– Ну, хорошо, я помню, что мы установили два кодовых имени: «Джейк» и «Железная пята». Какое из них вас больше беспокоит?

– Мы должны разобраться во всем! – сказал я. – Мне не нравятся такие незавершенные дела. Если судить по некоторым датам, то Фиона и есть «Железная пята». Кто же тогда, черт побери, этот «Джейк»?

– Материалы Фионы – наша головная боль. Кто там еще есть у Москвы – задача Пятого отдела. И вы это прекрасно знаете, Бернард. Не наша работа – перерывать все сверху донизу в поисках русского шпиона.

– Я думаю, мы должны сопоставить заявление этой женщины с тем, что знает Штиннес.

– Штиннес мне не нужен, я вам уже сказал.

– А мне кажется, он может нам пригодиться. Просто сумасшествие, что мы не можем начать работать с ним без разрешения Центра донесений.

– Я хочу вам кое-что сообщить, Бернард, – сказал Дики, откинувшись удобно на кожаную спинку и принимая вид оксфордского профессора, разъясняющего прилежному мальчику закон всемирного тяготения. – Когда в лондонском Центре донесений кончат работать с этим Штиннесом, здесь, на верхнем этаже, полетят многие головы. Ведь вам известны фундаментальные принципы работы департамента за последние пять лет. Теперь мы должны тщательно проверить каждое решение, принятое в то время, когда этот Штиннес проворачивал свои дела в Берлине. Каждое решение, принятое высшим руководством, будет рассматриваться под микроскопом. Это может плохо кончиться, и люди, принимавшие плохие решения, могут поплатиться головой.

Дики улыбнулся. Он мог позволить себе улыбаться, потому что ни разу не принял ни одного решения. Когда наступала необходимость принять решение, у Дики начинается головная боль и он уезжает домой.

– И вы полагаете, что тот, кто будет заниматься делом Штиннеса, рискнет стать непопулярным?

– Охота за ведьмами не приносит политического капитала, – ответил Дики.

Я считал, что «охота за ведьмами» – просто неудачный термин, означающий освобождение от некомпетентных людей, но оказалось, что многие поддерживают такую терминологию Дики.

– И это не только мое мнение, – добавил он. – Никто не хочет брать Штиннеса. И я не хотел бы, чтобы вы говорили, будто ответственность за него должны нести мы.