Вчера вечером за рюмкой анисовой папенька разоткровенничался и поведал, что городские барышни к приезду наследника готовятся, как гвардейцы – к визиту императора. Чистят перышки, закупают ленты на чепцы, духи и пудры, чему батюшка сам был третьего дня свидетелем, когда забирал в галантерейной лавке заказ для графа.

Такая новость в нашем тихом уголке – воистину событие огромной величины! Ах, любопытно мне было бы хоть одним глазком поглядеть на молодого графа! Но нет, не нужно, ни к чему. Внутренний голос твердит: он наверняка повеса или зазнайка или и то и другое вместе. Вряд ли мне будет о чем беседовать со столичным прожигателем жизни. К тому же ходят слухи, что Гордей Касьянович привередлив и ищет особенную невесту – как написал покойный господин Пушкин, “а сама-то величава, выступает, будто пава”. Пишу и посмеиваюсь: забавным показалось вдруг последнее слово. Так и представила, как эта напыщенная пава спотыкается и цепляется каблуком за подол».

Няня Амвросиевна всегда твердила Глафире:

– Ты, девонька, в рубашке родилась. Хоть и болела маленькой, и серьезно, и доктора уж отказывались, а все одно: завсегда выздоравливала. А почему? Потому как тебе Отец Небесный благоволит. Удачливая ты…

Когда совсем крошкой Глафира, играючи, наткнулась во дворе на ржавый бочарный обод, сильно рассекла лоб и долго металась в тяжелой лихорадке, уверены были все, что уж не выживет, но с Божьей помощью она победила заразу и пришла в себя. Лишь на лбу, возле пробора остался кривоватый шрам, словно птица провела острыми коготками. С годами он истончился, побелел, но до сих пор напоминал хозяйке о счастливом выздоровлении.

В самом деле, какие бы беды ни происходили, все всегда улаживалось. Даже когда после папенькиных растрат остались они без крова, и тут Господь управил, и оказались они в имении добрейшего графа Белянова. И пусть батюшка ворчит, что живут они в медвежьем углу, где приличному человеку и поговорить-то не с кем, Глафира уверена: еще неизвестно, как могла обернуться судьба, а здесь у них все же есть крыша над головой. А главное, папеньке не с кем играть в карты, и скромных средств, которые выделяет ему от щедрот граф Белянов, хватает на расходы. К тому же, хотя Андрей Михайлович и сетует, что на старости лет он, потомственный дворянин из старинного рода, служит у Касьяна Петровича un bon garçon de courses[1], у него почти нет времени прикладываться к бутылке.

Когда батюшка отправился встречать беляновского наследника, Глафира сварила уху и принялась за уборку. Вытрясла половики, смахнула пыль в горнице, полила фикус и хотела было взяться за стирку, но со стороны дороги послышался топот копыт.

Места здесь тихие, о лихих людях давно никто не слышал, однако все же лес кругом, а она одна в доме. Хоть и не первый раз, а на душе отчего-то стало неспокойно. Прислушиваясь к конскому ржанию, Глафира вытащила из сундука отцовское охотничье ружье и поставила за дверь в сенях. Мало ли кто пожаловал. Хорошего человека обижать не стоит, а ежели кто со злым умыслом, так и пугнуть не грех, тем более папенька хорошо обучил ее стрелковой премудрости.

На крыльце послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял высокий молодой человек в крылатке поверх дорожного костюма. Шляпу он держал в руке. Вся одежда, хоть и покрытая внушительным слоем пыли, была, сразу видать, от хорошего портного и пошита из дорогой ткани.

– Здравствуй, милая! – приветливо произнес гость, заметив Глафиру. – Позови-ка хозяина!

Дома Глафира ходила в простом холстинковом платье, а сейчас еще надела фартук, так что гость, видимо, принял ее за прислугу. C’est amusant![2] Глафире вдруг стало смешно. На голове-то после уборки и вовсе овин, а в зеркало при госте не взглянешь. Что ж, придется соответствовать образу!

– Хозяина дома нетути, уехали! – вспомнив «Барышню-крестьянку», Глафира решила немного покуражиться. – А вы, барин, чьих будете? Что-то я вас раньше тута не видала…

– Я, милая, сын графа Белянова, Гордей Касьянович, – гость достал носовой платок и обтер запыленное лицо. – А тебя как звать-величать?

У Глафиры замерло сердце: сам молодой граф?.. Но как же? Ведь папенька поехал его встречать. Неужели разминулись?

– Глафира, Глаша, – от волнения она не сразу сообразила, что стоило бы, наверное, придумать какое-то иное имя. – Давайте ваше платье-то почищу!

– И подай-ка мне умыться с дороги, Глашенька!

Приняв у гостя сюртук, плащ и шляпу и стараясь ничем себя не выдать, Глафира принесла тазик и кувшин с водой, полила молодому графу. Тот без стеснения расстегнул тонкую сорочку, с уханьем поплескался, умылся, обтер лицо. Глафира лишь смущенно отводила глаза, ощущая жар на щеках. Батюшка, когда болел тяжко этой зимою, а Глафира за ним ухаживала, все старался прикрыться и наотрез отказывался от помощи, если надобно было сменить белье или платье. Но гость, похоже, чувствовал себя свободно. Завершив омовение, он выпрямился, оглядел Глафиру, а потом, не иначе как в благодарность, звучно шлепнул ее по мягкому месту. Та от неожиданности вскрикнула:

– Вы что это, барин! Руки-то не распускайте, а то хозяину пожалуюсь!

Что делают в таких случаях крестьянские девки и горничные, Глафира не представляла.

– Кто же твой хозяин, милое дитя? – улыбнулся гость, медленно спуская закатанные рукава рубашки.

– Андрей Михалыч Ступников, помощник Касьяна Петровича. Он вас встречать поехал, я слыхала.

– Поехал, да не встретил, – подмигнул Гордей Касьянович. – Я вот сам на бричке добираюсь.

– Ой, как же енто? Что ж енто деется? – делано заохала Глафира. – Вот барин-то заругается!

– Какой барин? Твой или мой? – засмеялся гость.

– Да вестимо какой. Обои оне осерчают! – Глафира горестно махнула рукой. – Уж вы только хозяина маво не выдавайте, а то попадет ему от папеньки вашего.

– Я, положим, не выдам, а ты мне что? – Гордей продолжал улыбаться, но взгляд его сделался оценивающим.

– А я… я… – Глафира понятия не имела, что обещают в таких случаях господам служанки. – Я вас квасом угощу. И ухой свежей. Хочите?

– Если свежей, то не откажусь, – с довольным видом произнес граф, присаживаясь к столу.

– А где поклажа ваша? – подавая угощение, Глафира попыталась занять гостя беседой. – Гляжу, налегке вы. Неужто издалека без вещей прибыли?

– Ишь, заботливая! Поклажу я у знакомых в городе покамест оставил. – Граф с наслаждением глотнул ледяного кваса и принялся за похлебку. – Ох, хороша! Наваристая… Угодила, Глашенька! Так и быть, помилую твоего хозяина, не стану жаловаться… – Он снова подмигнул Глафире.

– Ой, правду говорите? Спасибо вам, Гордей Касьянович… господин граф…

Глафира подлила ему еще кваса и отошла к сундуку. Достала щетку и принялась чистить платье гостя, на всякий случай держась от него подальше и раздумывая, как быть. Признаться? Да поверит ли он теперь? Эх, заварила кашу!

– У вас тут пуговица отходит на рукаве. Я мигом пришью, не извольте беспокоиться! – Глафира открыла шкатулку с нитками.

– Спасибо, милая, за заботу и за угощение! – Гость доел уху, вытер губы и отодвинул тарелку. – А давно ль ты служишь у барина своего?

– Почитай лет пять, а то и поболе…

Она старалась отвечать коротко, чтобы не ляпнуть лишнего, но подмывало придумать новую шалость. То ли улыбка Гордея так действовала, то ли внимательный взгляд с хитрецой – поди разберись. Он напоминал Глафире принца из иллюстрированной книги сказок, что была у нее в детстве: высокий, широкоплечий, сильный. Как говорили деревенские бабы, справный. Лицо смугловатое, резко очерченное, и возле носа, над верхней губой небольшая родинка, словно сделанная из тафты. Узкие губы, большие карие глаза. Нос вроде бы прямой, но из-за горбинки в некоторых ракурсах кажется тяжелым и словно крючковатым, что, впрочем, молодого графа совсем не портит. Глафире даже показалось, что в его внешности есть что-то южное.