Темные волосы гостя были собраны в аккуратный хвост, и пахло от Гордея, несмотря на проделанный долгий путь, не конским потом и табаком, а хорошим одеколоном. Хотя что Глафира, провинциальная девица, забывшая, когда последний раз бывала в парфюмерной лавке, понимает в духах? Но запах приятный: смесь специй, кожи и чего-то еще, что никак не удавалось определить.

Положа руку на сердце, гость хорош собой. Пропорции лица нельзя назвать идеальными, но он красив – непривычно, не по-здешнему. Тут Глафира вспомнила: кто-то из усадьбы сказывал, будто покойная мать Гордея Белянова была родом из Италии.

– И что же хозяин твой, добрый али злой?

– А? – Глафира так глубоко погрузилась в мысли, что не сразу сообразила, о чем ее спрашивают. – Что вы, совсем не злой! Он ко мне как к дочке родной относится, особливо с тех пор как…

Она замешкалась, что бы такое сказать пожалостливее. И на тебе – придумала на свою голову!

– С тех пор как дочка евойная в нашем озере утопла.

– Утопла? – лицо Гордея стало обеспокоенным. – Отчего же? Несчастный случай?

– Какое там! От любви безответной руки на себя наложила.

Глафира чувствовала, что ее заносит, но остановиться не могла. Уж очень ей нравились ее новая роль и внимание гостя. Для полноты картины она всхлипнула и рукавом утерла глаза – ни дать ни взять актриса в шекспировской драме.

– Mon dieu![3] – огорченно пробормотал граф. – Quelle horreur![4] В кого же она так влюбилась-то?

Глафира чуть было не ответила ему на французском, но тут пребольно уколола палец. Сунув его в рот, чтобы остановить кровь, она возблагодарила Всевышнего: еще секунда, и весь замысел раскрылся бы. К тому же надо было срочным порядком изобрести возлюбленного для дочки барина, то есть, по сути, для себя, а израненный палец давал ей некоторую фору. Однако то ли кураж прошел, то ли еще что, но мысли не шли.

– Так в кого же? – Глафира сделала паузу, словно припоминая. – А, так в пастуха нашего, Симеона! Вы не думайте, он тогда еще молодой был!

– В пастуха? – Гордей вытаращил глаза. – В крепостного?

– Ну да! Он тогда как раз вольную получил, – понимая, что ляпнула глупость, Глафира пыталась лавировать, вспоминая уроки логики мисс Роуз. – Не думайте, он хороший человек. И собою ладный, и добрый, и пастух выдающийся. Но не сложилось. Отказал он дочке барина маво. Вот она руки на себя-то и наложила.

– Отказал?! Дочке барина?..

– Угу, точно так! Сказал: не мила ты мне. Уйди с глаз моих! Вот она, значит, и того. Ну и все.

Боясь, что сейчас совсем запутается, Глафира умолкла. Молчал и ошарашенный гость, поглядывая на нее с недоверием. Перед внутренним взором Глафиры возникло укоризненное лицо пастуха Симеона – длинная седая борода, глубокие морщины на загорелом лице, беззубый рот, соломенная шляпа с проваленной тульей и рваными краями. Подходящий герой-любовник, ничего не скажешь! Она мысленно попросила прощения у старика и склонила голову над шитьем.

Наконец с пуговицей было покончено.

– Принимайте работу, барин! В заграницах ваших, небось, так-то не пришьют!

Глафира поднесла гостю сюртук, надеясь, что он не станет выпытывать подробности о пастухе и прочих участниках трагической истории. Сочинять больше ничего не хотелось. Молодой граф хорош собой и приятен, но лучше бы он поскорее ушел.

– Вот выручила, умница-рукодельница! – Гордей одобрительно щелкнул языком, но одеваться не торопился. – Давненько не видал такой аккуратной работы, благодарствую.

Глафира, стараясь не глядеть на графа, вернулась на свое место возле сундука.

– Постой, подойди-ка сюда!

Гость поманил ее пальцем, а потом, видя, что Глафира медлит, похлопал по бедру, словно подзывая собаку. Глафира удивилась, но подошла.

– Чего изволите, барин? – Роль служанки начала утомлять, но выйти из нее, не потеряв лица, не представлялось возможным.

– Вижу, ты девушка бойкая, сноровистая. Да и собою мила…

Щекам стало горячо, и Глафира потупилась, чтобы не выдать смущения.

– Глянулась ты мне, – продолжил граф. – Желаю с тобой увидеться. Наедине. Придешь, коли позову?

– Куда? – пробормотала Глафира.

А потом до нее дошло, что ее в первый же день, сразу после знакомства приглашают на тайное свидание. Так вроде бы не принято?

– А хоть к озеру! Далеко ли оно? – произнес Гордей. – Я что-то запамятовал. Давно в родных местах не бывал.

– Недалече, – нехотя ответила Глафира, не зная, радоваться ей или нет. – Отсель полверсты будет.

– C’est magnifique![5] Вечор на закате буду тебя ждать на берегу. Придешь?

Глафира вытаращилась на гостя, не зная, что ответить. Очень хотелось согласиться, но что-то подсказывало, что он зовет ее не просто на романтическую прогулку. К тому же его предложение адресовано горничной… Не может же Глафира вечно обманывать!

Тут на крыльце послышалась знакомая тяжелая поступь. Батюшка! Глафира устремилась к двери. А гость и ухом не повел: так и остался сидеть, вальяжно развалившись возле стола. Сюртук его лежал подле на стуле. Скрипнула дверь, что-то упало.

– Ай, да чтоб тебя! Verdammt noch mal![6] – в комнату ввалился Андрей Михайлович с ружьем наперевес.

При Глафире батюшка никогда не позволял себе сквернословить, а когда его совсем припекало, ругался по-немецки. Лицо его и воротник рубашки были влажны от пота, на щеках и на лбу краснели пятна. Сюртук был изрядно помят, а левая пола испачкана чем-то темным.

– Глафира! – воскликнул он. – Изволь объяснить, зачем ты оставила сей предмет в сенях?

Тут взгляд его наткнулся на молодого графа.

– А вы, милостивый государь, кто таков будете? Не имею чести знать.

Папенька повернулся к графу всем телом, и теперь дуло ружья было направлено прямо гостю в живот. Тот сначала испуганно вскочил, но потом разулыбался и слегка поклонился:

– Граф Гордей Касьянович Белянов, к вашим услугам. Заглянул в эту гостеприимную избушку по пути в имение. Мы тут с вашей горничной премило побеседовали. Она меня с дороги приветила, угостила…

– Граф, значит! Очень рад! Так это с вами мы, значит, разминулись, – сквозь зубы пробормотал папенька. – Избушка, стало быть… Горничная?! Матерь Пресвятая Богородица, дожили!

Лицо его налилось апоплексическим багровым цветом. Дышал он с присвистом, будто после быстрого бега.

– Папенька, не извольте сердиться! Я тотчас все объясню, – пискнула Глафира, повиснув у него на локте.

– Молчать! – осадил ее Андрей Михайлович. – А ну, вернись на место! С тобой я опосля побеседую.

Глафира повиновалась. Господи, что теперь будет?..

Гость тем временем одной рукой пытался завязать тесемки рубашки, а другой нашарил на стуле сюртук и прижал его к животу, словно защищаясь.

– Соблаговолите объяснить, господин граф, на каком основании вы величаете мой дом избушкой, а мою дочь – горничной? – Папенька испытующе воззрился на Гордея.

– Ах, mon dieu, я вовсе не то имел в виду! Избушка – просто фигура речи, – замялся гость, пытаясь попасть в рукав сюртука. – Что касается Глаши… Она сказывала, что вам как дочь и давно в услужении…

– Глаши?! Да что вы себе позволяете, любезный? – Батюшка выкатил глаза и вскинул ружье. – Как вы смеете?!

Гость побледнел и по-военному вытянулся во фрунт, испуганно глядя на хозяина «гостеприимной избушки».

– Да будет вам известно, милостивый государь, что вы находитесь в доме отставного гвардии корнета князя Андрея Михайловича Ступникова, потомка великого рода! А это, изволите ли видеть, моя родная дочь, княжна Глафира Андреевна Ступникова. – Батюшка перстом указал на притихшую в углу Глафиру. – Мой отец, князь Михаил Аполлонович Ступников, оборонял Россию-матушку от Наполеона, жизнь положил на благо Отечества, а вы вламываетесь в мой дом без приглашения, находитесь здесь в непотребном виде, компрометируете мою дочь, ведете себя супротив всяких приличий, а потом смеете оскорблять и высмеивать нашу семью лишь на том основании, что живем мы по-простому?!