С графом мы сперва беседовали о погоде, сравнивали климат здешних мест с погодой в Петербурге. Затем Гордей Касьянович поведал о жизни за границею, где обучался он на архитектора, и при упоминании Парижа немного помрачнел. Может быть, не зря болтают, что у него там была то ли пассия, то ли невеста? Не припомню дословно. Да и то сказать, что мне до нее?
Граф Белянов – весьма приятный молодой человек и внешности заметной, особливо в профиль. Когда погружен в себя, то и вовсе похож на какого-то римского полководца, чей бюст я видывала в учебнике по античной истории: та же стать, тот же гордый и решительный вид. Когда Гордей Касьянович читает стихи, взор его загорается. Он большой поклонник поэтического слова и признался вашей покорной слуге по секрету, что и сам на досуге балуется сочинительством.
Когда я принялась упрашивать его почитать что-то из своих произведений, граф премило засмущался, принялся отнекиваться: мол, недостоин такой чести – и объявил, что лучше прочтет мне из своих любимых авторов. Воздев левую длань, он продекламировал “Перчатку” господина Шиллера, да так, что у меня мурашки побежали по телу; затем кое-что из господина Бернса, а напоследок – отрывок из господина Жуковского, коим восхищается Гордей Касьянович особо. Свои сочинения величает он пустяками и пишет втайне от всех. По его собственному признанию, никому еще он не читывал из своей заветной тетрадки.
После Гордей Касьянович расспрашивал меня о нашем с папенькой житье-бытье, о доме, о детстве и прочем. Графа особенно позабавили мои рассказы про уроки мисс Роуз. Он заметил с хитрой улыбкой, что у меня явственный талант к лицедейству, но тут же перевел разговор на другую тему. В раннем возрасте Гордей Касьянович остался без матери, и здесь мы с ним товарищи по несчастью. Обратив внимание, что я загрустила после печальных воспоминаний, граф принялся развлекать меня забавными историями о своей учебе в университете. Эпизоды и впрямь уморительные – я смеялась от души.
Прощались мы уже совершенными приятелями, словно знаем друг друга давно и росли вместе. Гордей Касьянович изъявил желание увидеться снова, что меня, положа руку на сердце, порадовало, хотя я, памятуя о своем решении быть строгой и неприступной, не подала виду. Узрев мои колебания (я объяснила, что они связаны с папенькиным неулегшимся раздражением), граф нахмурился, с минуту поразмыслил, а затем просиял:
– C’est magnifique! Я все придумал. У моего отца через две недели именины. На празднике я постараюсь возобновить знакомство с вашим папенькой. Вот увидите, мир скоро будет восстановлен.
– Но как же… Мы раньше ведь…
Я пыталась было возражать, но куда там! Он не слушал.
– Дело решенное, дражайшая Глафира Андреевна, – господин Белянов поцеловал мне руку, немного задержав ее в пальцах. – Я похлопочу о приглашении и извещу вас о подробностях. Прошу вас, не откажите мне в удовольствии, напишите в ответ хотя бы две строчки. Ах, ведали бы вы, невинная душа, как утешат они одинокого грешника в минуту скорби!
Гордей Касьянович проводил меня почти до дому, и мы простились в самых теплых выражениях».
Следующие две недели Глафира получала весточки от молодого графа. Сначала это были короткие записки, в которых Гордей Касьянович осведомлялся о здоровье «милого друга» и «любезной княжны» Глафиры Андреевны, поздравлял то с хорошей погодой, то с началом лета. Иногда присылал маленькие подарки – то крохотную коробочку мятных пастилок, то зеркальце в нарядном футляре, то медный наперсток с навершием в виде хохлатой птички. Глафира поначалу смущалась, порывалась вернуть посылки, но не решалась: что, если отказ обидит Гордея и она потеряет такого внимательного друга и интересного собеседника? Нет-нет, сие недопустимо! Она по нескольку раз перечитывала послания, улыбалась шуткам графа и даже приспособила для корреспонденции жестянку из-под печенья. У погнутой банки заедала крышка, и чужому, чтобы откупорить ее, пришлось бы изрядно повозиться, а Глафира наловчилась справляться с помощью маменькиного стилета.
Записки постепенно превратились в письма, становившиеся все длиннее и многословнее. Никодим ежедневно приезжал с поручениями для папеньки от Белянова-старшего, чем и пользовался молодой граф, который все время шутил по поводу их с Глафирой секретной переписки. Но казалось, он получает от этой таинственности особое удовольствие. Глафира, хоть поначалу тоже посмеивалась (дескать, нашла себе игру!), отвечая на эпистолы Гордея, представляла себя на месте какой-нибудь героини из любимых романов, замирала от восторга и мечтательно улыбалась.
В конце первой недели Глафира по обыкновению отправилась на прогулку на берег озера, где частенько сиживала с дневником. Однако в тот день она не могла ни на чем сосредоточиться и, задумчиво глядя на водную гладь, поймала себя на том, что все время вспоминает о молодом графе. Ведь, наверное, так и должно быть: она скучает по новому другу, с которым, как оказалось, у нее столь много общего. Раньше у Глафиры не было собеседников, и все сведения о том, как общаются меж собой люди, она черпала из романов, герои которых беспрестанно тосковали, страдали и печалились, не находя себе места от любви. О дружбе же в них упоминалось нечасто и вскользь, но разве она не так же важна, как любовь?
Вот Гордей Касьянович несколько раз повторял в письмах, что они друзья, а он-то уж, верно, разбирается в таких вопросах: обучался за границею, держится очень непринужденно и, судя по всему, имеет обширный жизненный опыт. Как чудесно обрести доброго старшего товарища, у которого к тому же столько неоспоримых достоинств! Начать хотя бы… Нет, всего сразу и не перечислить. Глафира вздохнула.
Неподалеку затрещали кусты орешника, кто-то беспокойно завозился в листве.
– Кто здесь? – окликнула Глафира, вытянув шею.
Но вокруг было тихо, лишь овсянка посвистывала на ветке. Не иначе, кусок коры упал с дерева или просто померещилось на солнцепеке. Вдруг из-за ствола сосны показалось что-то темное. Приглядевшись, Глафира заметила косматую бороду, а чуть погодя в просвете между деревьями мелькнула пестрая рубаха. Неужто Никодим? Видно, снова мечется без роздыху с поручениями от барина с утра до ночи. Интересно, куда и зачем он направляется? Но думать о чужом слуге было лень, и Глафира прикрыла глаза. Под веками забегали цветные пятна.
Сквозь дрему она услышала стук копыт. За деревьями пролегала довольно широкая дорожка, которая возле водоема образовывала развилку. Одна тропинка вела прямо к пригорку, под которым расположилась Глафира, а другая – вокруг озера, в сторону города.
Глафира нехотя приоткрыла глаза. Из-за сосен появилась знакомая фигура. Гордей Касьянович! В светло-голубом сюртуке и нарядной летней шляпе он выглядел как с картинки в модном журнале. А Глафира-то хороша! Заспанная физиономия, волосы в разные стороны, да еще и пятно красное на щеке (Глафира успела быстро глянуть в подаренное графом зеркальце). Что может быть лучше для неожиданной встречи с другом? Да и платье могло бы соперничать блеклостью с туалетами достопамятной мисс Роуз. Но и та никогда не щеголяла в неглаженом и воспитаннице строго наказывала быть аккуратной, только куда там: платье безбожно измялось во время короткого сна. Ну что за планида такая! Что о ней теперь подумает Гордей Касьянович?
Молодой граф, не выказывая никакого удивления при виде знакомицы, словно ожидал ее здесь найти, спешился, кинул поводья на ветку ели и направился прямехонько к Глафире.
– Добрый день, любезная Глафира Андреевна! – Он снял шляпу. – Только безумец после такого сюрприза не поверит в промысел Божий. Вы позволите?
Глафира кивнула, и Гордей опустился рядом прямо на траву.
– Ах, Глафира Андреевна, признаюсь без утайки, что мечтал увидеться с вами, но не смел просить о рандеву, опасаясь показаться сверх меры навязчивым. Но небеса сжалились надо мною грешным! Стоило мне вознести молитву о неожиданной встрече, и вот… – Он деликатно приложился к Глафириному запястью. – Надеюсь, я не потревожил вас в уединении и вы не прогоните бесприютного одинокого странника?
