Спозаранку? Это значит, нужно поспешать с ответом. К тому же, если батюшка застанет ее за письмом, возникнет много вопросов. Глафира порылась в ящике, нашла несколько листов писчей бумаги и присела к столу. Проверила чернильницу: налита до половины. Отточила перо. Если батюшка спросит, можно сказать, что составляла список покупок.

Самое трудное – начать. Внутренний голос подсказывал, что не стоит выказывать сильной радости по поводу эпистолы и подарка от графа. Глафира и без того устроила форменный театр, и один бог знает, что подумал Гордей Касьянович. Он-то, разумеется, тоже хорош: шлепать чужую прислугу – сущий моветон! Вот ему сейчас стыдно, должно быть! Глафира хихикнула, но потом нахмурилась. А вдруг в усадьбе Беляновых так принято? Амвросиевна как-то обмолвилась, что некоторые господа – очень большие любители строить куры[7] горничным. Нет-нет, решительно невозможно! У Касьяна Петровича манеры самые изысканные, и он такого в своем имении не допустил бы и отпрыску не позволил. Тем не менее даже любезное письмо Гордея Касьяновича и прелестный cadeau[8] не заставят забыть об инциденте. По крайней мере, сразу. Кстати, последние строки послания писаны так, будто граф уверен, что Глафира непременно ответит. Ишь каков!

Глафира пожевала кончик пера. Надобно изобразить все так, чтобы граф Белянов подумал, будто княжна Ступникова – особа неприступная, строгих правил, а то, что произошло, – попросту досадное недоразумение. Глафира выпрямилась, развернула плечи, задрала подбородок и выпятила нижнюю губу. Покосилась в зеркало – вылитая мисс Роуз. В такой позе будет легче придерживаться официального штиля. Она обмакнула перо в чернильницу и старательно вывела:

Закончив, Глафира посыпала листок песком из батюшкиной любимой баночки английского фарфора и тщательно проверила, нет ли в тексте ошибок. Отыскала чистый конверт, запечатала письмо и сунула его под сундук, чтобы батюшка, возвратившись, ненароком не увидел, но так, чтобы можно было быстро достать, когда поутру явится слуга Беляновых. Потом уложила книжицу и послание Гордея на самое дно сундука – туда, где в расслоившейся доске образовалась просторная полость. Ее Глафира использовала в качестве тайника, но, поскольку особых секретов доселе у нее не имелось, там лежал лишь старинный узкий стилет с трехгранным лезвием и замысловатыми перламутровыми вставками на черных ножнах. Металлическая гарда была выполнена в виде свернутого львиного хвоста с курчавой кисточкой на конце.

Матушка сказывала, что в старину такими стилетами пользовались для самозащиты. В обычной жизни он был почти бесполезен: Глафира лишь иногда, чтобы не валялся без дела, разрезала им страницы книг или распечатывала корреспонденцию, но стилет больше напоминал шило, нежели нож, ибо не имел режущей кромки и частенько рвал бумагу и оставлял неровные махристые края. Но не выбрасывать же такую красоту! К тому же при известной сноровке стилет вполне мог сойти за оружие.

Глафира заперла сундук и, весело напевая, прошлась по комнате. Осталось самое сложное – поутру незаметно передать письмо посланнику Гордея.

Май 1840 года

Андрей Михайлович, получив извещение от Касьяна Петровича, возрадовался, а после от волнения сделался громогласен и суетлив. Принялся разыскивать перчатки, выдвинул тяжелые ящики дубового комода и вывалил на пол все содержимое, потом кликнул Глафиру на помощь, велел проверить подпругу у лошади, затем, нещадно потея от волнения, потребовал свежую утирку, после чего захотел испить лимонаду, который, как на грех, закончился еще накануне: погоды стояли жаркие. Пока папенька с трепетанием духа собирался на выход, Глафира улучила момент и передала письмо Никодиму – рябому мужику хитроватого вида, который тут же спрятал послание за пазуху.

– Не извольте беспокоиться, барышня. – Он дернул щекой, будто собираясь подмигнуть, но опомнился, принял важный вид и поклонился. – Передам первейшим делом.

Поручение Белянова-старшего касалось подготовки к его именинам, которые должны были состояться аккурат через две седмицы. Гостей ожидалось, по слухам, немного, но Касьян Петрович своему празднику придавал большое значение и в знаменательный день желал размаху. Посему призывал своего «дражайшего благоприятеля», как он величал в письме Андрея Михайловича, в советчики и помощники.

Ожидая ответа от Гордея, Глафира перемерила все свои наряды – три платья, которые можно было счесть приличными. В такую жару они казались плотными, дышать в них было трудно, но деваться некуда. Летняя шляпка, прямо сказать, видала виды. Пришлось аккуратно подстричь соломку, выбивавшуюся из краев. Прическа а-ля Клотильда, которую удалось подсмотреть весной в модном журнале, Глафире шла, но беззастенчиво открывала вид на шрам, и тут уж, как выяснилось, совсем ничего не попишешь.

Глафира, стараясь унять волнение, принялась колдовать с пудреницей и пуховкой, но то ли практики не хватало, то ли мешала жара, в конце концов на лбу образовалась пренеприятная, похожая на расчесанный укус блямба, которую пришлось тереть мочалкой и спешно смывать.

После примерки платьев и умывания лицо раскраснелось, волосы окончательно растрепались, и Глафира пожалела, что нельзя по обычаю прошлого столетия носить короткие локоны а-ля Тит: с ними, как ей казалось, возни было бы не в пример меньше. Причесываться и заплетать волосы пришлось заново, и через два часа Глафира от жары, волнения и всех приготовлений форменно валилась с ног.

Аккурат к полудню быстроногим Гермесом вновь прибыл Никодим с двумя короткими весточками. Одна – от папеньки: дескать, задерживается, просит обедать и ужинать без него, ибо занят сверх меры и, весьма вероятно, останется ночевать в усадьбе. Вторая, долгожданная – от Гордея Касьяновича: с просьбой о встрече нынешним же вечером у озера. Глафира передала ответ обоим адресатам на словах, и посланец отбыл в усадьбу.

Из дневника Глафиры Ступниковой

«Май 1840 года

Только что виделась я с молодым графом Беляновым. Батюшка остался на ночевку в усадьбе, и сие хорошо: не ведаю, как удалось бы мне скрыть ажитацию, в коей пребывала весь вечер. Мне не спится, окно открыто, где-то пощелкивает соловей. Небеса уж розовеют, близится рассвет, веет утренней свежестью и прохладой…

Да простит мне мой терпеливый читатель эти расхожие пошлости, ибо желаю записать впечатления прошедшего дня, но не могу начать. Бог весть что тому причиной.

Постараюсь быть краткой. После всех треволнений опасалась я, что на рандеву ноги меня держать не станут, однако ж все прошло спокойно. Гордей Касьянович был очень любезен и учтив, вручил мне коробочку пастилы из лавки Маскитниковых и ни словом не помянул мои актерские экзерсисы, из-за которых он сделался жертвою батюшкиного гнева. Напротив, он вел себя так, словно познакомились мы при обычных обстоятельствах, за что ваша покорная слуга ему безмерно благодарна, ибо по сию пору краснеет от стыда (sic![11]), вспоминая, что устроила.