Океан закипел, Кэтрин задрожала.

– Я чувствую… – ошарашенно выдохнула она, свободной рукой сжимая свитер на груди. – Ты… ты чувствуешь это постоянно? Это ужасно…

– Кэтрин, – позвал я, качая головой. – Кэтрин, сейчас это не важно. Не думай об этом. Думай о связи, найди её и удержи.

Я действовал по наитию, и всё казалось таким естественным и простым. Возможно, это дар фамильяра, его священная обязанность – спасать свою ведьму, – а потому нужные слова сами ложились на язык.

– Где бы я ни был, я вижу тебя, я чувствую тебя, я буду делиться с тобой всем, что у меня есть, было и будет. Я отдаю тебе силы, которыми наполнена наша связь, и принимаю твои. Ни расстояние, ни время не могут разделить нас, потому что…

– …потому что волей Потока мы стали едины, – прошептала Кэтрин, словно по волшебству угадывая мои слова.

А потом произошло что-то странное. В груди раскалилось так сильно, что потемнело в глазах, а вместе с тем в ней разгорелось новое, огромное и пугающее чувство, но найти ему объяснение я не успел.

– Кай, – позвала Кэтрин, бледная и напуганная. Глаза её закатились, она покачнулась и начала падать. Я попытался поймать её, но не смог: Кэтрин растворилась в воздухе, и ладоней моих коснулась лишь пустота, а потом слуха моего коснулся мерзкий, пронзительный лязг.

Я распахнул глаза и сощурился от белого света лампы. Тело затекло – я уснул сидя, прислонившись к холодной стене камеры. Решётка была открыта, в проёме стоял Колби – коренастый, обритый наголо ведьмак из Надзора. На его скуластом лице играла привычная нагловатая усмешка.

– Поздравляю, Фрейзер, ты свободен. Давай пошевеливайся. Оружие получишь на выходе, и сразу за работу. Злые ведьмы сами себя не пристрелят.

Я вышел из камеры, щурясь от яркого света. Вдаль уходил серый коридор с одинаковыми металлическими дверьми. По периметру каждой тускло светились волшебные знаки, призванные обезвредить тех, кто сидел внутри. По этому коридору я ходил не раз, но вот в камере оказался впервые. Странное чувство.

– Не обижайся, приятель, но от тебя воняет, – бросил Колби и демонстративно отошёл подальше. Я кивнул и направился к выходу, Колби тут же меня догнал. – Долго тебя допрашивали?

– Двенадцать часов двадцать пять минут.

Колби присвистнул.

– А все остальные дни просто мариновали в камере? Хах. Хотя, неудивительно. Клиффорд как с цепи сорвался. Особенно после того, как выяснилось, что в заварушке замешана мелкая Барнетт.

– Есть новости? – спросил я как можно более равнодушно. Мы с Мёрфи наскоро состряпали сносную историю для Надзора, но я до сих пор не был уверен, что всё прошло гладко. Всё же в Стоункладе погибли два следователя и Анна Барнетт – дочь одного из могущественных членов Триады. И усугубляло ситуацию то, что трагедия развернулась в храме Сгинувших Богинь, – худшего места и представить было нельзя. Анна Барнетт была последовательницей запрещённого культа. Анна Барнетт убила двух следователей Надзора и погибла сама, развлекаясь с тёмной магией. И всё это на территории академии Стоунклад – опоре Триады, в которой воспитывались только светлые и лояльные режиму умы. Куда ни ступи – вляпаешься в дерьмо. Но мы с Мёрфи сделали всё, чтобы защитить Кэтрин, отвести от неё угрозу. Теперь она была слишком важна.

– Я мало что знаю. Клиффорд взял дело под личный контроль, но ходят слухи, что его люди ищут девчонку Блэквуд. Помнишь такую? Её мамашу поджарили в прошлом году.

Ни одна мышца на моём лице не дрогнула, но внутри всё сжалось. Они знают.

– Младшая Блэквуд как-то замешана?

Колби остановился перед массивной дверью из коридора, приложил к замочной скважине перстень на большом пальце, и с трудом потянул тяжёлую дверь на себя, пропуская меня вперёд.

– Пока неясно. Но! – Колби захлопнул дверь, и мы побрели по новому коридору, более узкому и тёмному. – После… инцидента её никто не видел. Что бы ты подумал, если осуждённая отступница из ковена заговорщиков пропала сразу после убийства двух следователей и члена семьи Триады? Она точно замешана.

– Я был там, Колби. И не видел Кэтрин Блэквуд даже близко. Она ни при чём.

– Может быть, Фрейзер, может быть. Но как по мне – подозрительно это всё. Слишком. Куда она делась, а? Вряд ли умотала в отпуск.

Я промолчал. Если даже Колби заподозрил Кэтрин, неудивительно, что Клиффорд решил спустить на неё всех собак. Даже если бы Кэтрин и вправду была ни при чём, она бы всё равно не отвертелась от внимания Надзора так просто. Повесить всё на ведьму с необратимо запятнанной репутацией гораздо выгоднее, чем объявить общественности, что по кривой дорожке пошла одна из Барнетт. Чёрт.

Мы покинули коридор, поднялись по крутой лестнице и оказались в просторном холле главного управления. Здание ожило. Следователи из разных отделов, в одинаковых тёмных плащах и чёрных костюмах, торопились по своим делам, как сказал Колби, злые ведьмы сами себя не застрелят. Впрочем, выглядело помещение весьма миролюбиво: большие полукруглые окна давали много света, за письменными столами сидели клерки и лениво принимали жалобы и доносы от ведьм и ведьмаков, которые редкой вереницей просачивались через огромные двери с изображением знака Надзора. Чёрный глаз, заключённый в суровую геометрию, глядел прямо в душу – без зрачка, но с пугающей уверенностью того, кто привык судить. От этого ока прорывались три острых золотых луча, словно копья, расходящиеся в стороны и напоминающие о власти Триады. Символ был прост, но в своей суровой простоте он нёс чувство неотвратимости, как клеймо, как приговор, от которого не уйти никому.

Этот же знак смотрел на меня с чёрно-золотых флагов, которые висели под высоким потолком.

Колби подошёл к стойке из красного дерева, за которой сидела уставшая дежурная – молодая ведьма в строгом чёрном костюме.

– Фрейзер. – Я подошёл следом.

Дежурная оторвалась от печатной машинки, бросила на меня беглый взгляд и, оттолкнувшись от столешницы, подъехала на стуле к высокому и длинному железному шкафу со множеством помеченных буквами отделений. Остановившись у буквы «Ф», она с грохотом выдвинула ящик и, порывшись в нём, извлекла наружу прозрачный пластиковый пакет. Вернувшись к стойке, она чуть ли не швырнула пакет передо мной, припечатав его сверху раскрытым журналом.

– Распишись, – буркнула она.

Взяв с подставки посеребрённое перо, я расписался в получении вещей. Достал из пакета удостоверение в кожаном переплёте с гербом Надзора и сунул в карман, проверил и убрал за пояс пистолет. В пакете остались носовой платок, пара «Сникерсов», шнурок, на котором болталось металлическое колечко с розовым сердечком, и блокнот Дианы. Я стащил пакет со стойки, собираясь поскорее убраться отсюда, но тут холл сотряс хорошо знакомый властный голос:

– Фрейзер!

Я нехотя обернулся. У подножия лестницы стоял Корнелиус Клиффорд. Чёрный костюм-тройка, с золотой цепочкой, которая поблёскивала, привлекая внимание, прежде чем скрыться в кармане жилета, подчёркивал подтянутую фигуру. Тёмные волосы с проседью, как всегда, напомажены и безукоризненно уложены, бесстрастные серые глаза смотрят без всякого выражения.

– В мой кабинет, – скомандовал он и, не дожидаясь ответа, решительно развернулся и принялся подниматься по лестнице.

Я направился за ним, поймав напоследок сочувственный взгляд Колби. Мы не были друзьями, он, как и остальные в управлении, опасался меня и презирал, хотя и был обычно чуть вежливее других. Но тут даже он не сдержал сочувствия – никто в здравом уме не радовался личным встречам с главным прокурором. Меня это не тронуло, я ответил Колби равнодушным взглядом и шагнул на широкую мраморную лестницу. Я не торопился, поэтому спина Корнелиуса почти сразу скрылась из вида – он всегда двигался быстро и стремительно, как ураган.

Просторный коридор с тёмно-красным ковром уходил вдаль, освещённый холодным светом кристаллов, среди десятка одинаковых дубовых дверей я направился к дальней. Когда я вошёл, Корнелиус уже сидел за большим письменным столом из красного дерева. Кабинет был обставлен скупо – в основном ящиками, такими же, как внизу, которые хранили в себе сотни дел и досье. На столе – документы, печатная машинка. В глаза бросались две вещи: золотое пресс-папье с оленем – символом его ковена – и рамка с фотографией Генри, который стоял в обнимку с худой светловолосой женщиной в красном платье, должно быть, его матерью и женой Корнелиуса.