— Денис, смотри, — Стася указала на воду. — Вот они!

Я проследил за её пальцем и остолбенел.

Потому что ожидал увидеть кувшинки. Ну, может, чуть крупнее обычных, может, блестящие. Но то, что покачивалось на воде метрах в тридцати от берега, ломало все шаблоны.

Они были гигантскими. Листья размером с хорошие обеденные столы лежали на воде плотным ковром. А над ними возвышались цветы. Бутоны величиной с казан раскрыли свои лепестки навстречу солнцу. И они действительно были перламутровыми.

Никаких магических спецэффектов. Лепестки переливались глубоким, благородным блеском, как внутренняя сторона морской раковины. Под лучами солнца по ним пробегали волны от нежно-розового до жемчужно-голубого и слепяще-золотого. Они казались вырезанными из драгоценного камня, но при этом оставались живыми, трепещущими на слабом ветру.

Это было невероятно красиво. Завораживающе.

Вот только насладиться природой в тишине не вышло. Вокруг озера вилась широкая мощёная набережная, и там яблоку негде было упасть. На большой смотровой площадке толпились туристы с камерами, вспышки сверкали одна за другой. Чуть поодаль гудело летнее кафе: звенела посуда, кричали дети, пахло сладкой ватой и жареным мясом.

— Туда мы не пойдём, — решительно сказал я, оценив плотность толпы. С мантикорой и трёхметровым вараном соваться в это броуновское движение — верный способ устроить локальный апокалипсис.

— Давай обойдём по кромке, — кивнула Стася. — Там, за изгибом, должны быть тихие места.

Мы двинулись по узкой тропинке вдоль самого берега, уходя от шумной набережной. Вскоре шум толпы стих, поглощённый густой растительностью. Нашли идеальное место: уединённую лавочку, скрытую под ветвями огромной раскидистой ивы. Её ветви спускались прямо к воде, образуя уютный зелёный шатёр.

Мы сели. Звери расположились рядом. Коша, устав от беготни, забрался на прогретый солнцем валун у воды и принялся вылизывать лапу. Лис, у которого энергия била ключом, немедленно решил, что варан — это большая забавная коряга, которая почему-то ходит. Он подскочил к Тоше сбоку, задрал зад и коротко тявкнул, а потом… цапнул варана за кончик хвоста.

Тоша повернул массивную голову. Его сапфировые глаза с вертикальными зрачками сфокусировались на фенеке. Гребень слабо засветился. Варан приоткрыл пасть, и я чётко уловил его мысль: он не собирался играть. Он прикидывал, пролезет ли этот ушастый комок шерсти ему в глотку целиком, или придётся рвать.

— Не советую, — сказал я.

— Тоша! — Стася хлопнула ладонью по колену. — Место!

Варан подумал, отвернулся и растёкся по прохладному песку, демонстрируя оскорблённую невинность. Лис, поняв, что с этим бревном каши не сваришь, убежал копать ямку под корнями.

Я смотрел на воду и думал.

И как заставить их петь?

— Стась, — сказал я. — Дурацкий вопрос. Ты когда-нибудь слышала, чтобы кувшинки пели?

Девушка обернулась.

— Пели?

— Ну, звучали. Издавали звуки.

— Не-ет. — Она задумалась всерьёз, наморщив лоб. — Точно нет. Они просто очень редко цветут, и пыльца у них дорогая, её алхимики берут. И всё. Никакого пения. А почему ты спрашиваешь?

— Слышал байку, — сказал я. — Проверяю.

Ладно. Раз материала нет, будем работать с тем, что есть, но сначала… Я вытянул руку вбок, и возле лавочки несколько раз полыхнуло белым.

Блёстка сразу полетела вверх, свечкой, оценивать периметр. Маруся приземлилась мягко, на четыре лапы. Черныш появился растерянным чёрным комочком прямо у меня на коленях. Пых плюхнулся в песок. Ранго возник на спинке лавочки, где немедленно и без предупреждения стал цвета облупившейся зелёной краски.

— Отдыхаем, — сказал я вслух и продублировал по связи, каждому: «Свободны. Гуляйте. Далеко не уходить. Людей не пугать».

Пых, не открывая глаз, переполз под лавочку, в тень, где песок был холоднее, вздохнул и захрапел. Хомяк умеет расставлять приоритеты.

Стася подобрала с песка небольшой голыш и кинула по воде, но тот не отскочил, а просто утонул.

— Блин, никогда не получается, — посетовала она, подобрала ещё один, но кидать не стала. Села обратно на лавочку рядом со мной и повертела его в пальцах.

Я посмотрел на ближайшую кувшинку и мысленно потянулся к ней.

«Глубокая оценка».

ОТКАЗ! Задание звучало «заставьте кувшинки петь», а не «прочитайте у Системы, как заставить кувшинки петь». Не жульничайте.

— Ах ты ж, зараза! — возмутился я вслух.

— Что? — не поняла Стася.

— Комар укусил, — соврал я и для убедительности шарахнул себя ладонью по руке.

Слева раздался скрежещущий звук. Коша облюбовал один дуб и теперь самозабвенно точил об него когти, вытянувшись во весь рост и оставляя на коре длинные борозды. Драл он с оттяжкой, всем корпусом, и морда у него была такая, будто он открыл смысл жизни. Из-под когтей летела труха.

— Скоро диваны драть начнёт, — прокомментировал я.

— Он крупный, нужно больше диванов, — философски заметила Стася и бросила второй камушек в воду. Тот булькнул, по поверхности разошлись круги.

На этот «бульк» прибежал Лис. Навострил уши, глядя на водную гладь и тявкнул. Его отражение пошло рябью. Утка, плававшая метрах в трёх от берега, посмотрела на фенека с презрением всех водоплавающих мира и отгребла на полметра. Пушистик тявкнул снова, для порядка.

Маруся увидела варана — и мгновенно оказалась на нижней ветке ивы. Пара скачков, и вот она уже вне досягаемости его пасти. Там, в безопасном далеке, мартышка принялась сосредоточенно перебирать пальцами свою латунную шерсть на хвосте, изображая полную занятость.

Черныш у меня на коленях свернулся и заснул. Стася уставилась на него голодными глазами.

— Можно?

— Конечно, бери.

Она уже протянула руки, но замерла на полпути. Опасливо прикусила губу.

— А он… меня не проклянёт?

— Только если ты его схватишь за шкирку и потрясёшь.

— Я не буду! — девушка сдула с лица прядку и светло улыбнулась.

— Тогда не проклянёт.

Она подняла тёплого котёнка обеими ладонями, как драгоценность, и уложила на свои колени. Черныш зевнул во всю розовую пасть, потоптался, воткнулся носом ей в сгиб локтя и заурчал. Стася выдохнула так, будто её только что помиловали. Пальцы девушки зарылись в чёрной шёрстке и начали гладить и чесать. Мурчание стало громче, котёнок совсем разомлел и стал причмокивать во сне.

А я в качестве альтернативного источника информации достал «Рунофон». Поиск: «Перламутровые кувшинки Сокольники». Получил восторженные посты, фотографии, расписание «Дня Кувшинок». Пролистал шелуху и добрался до архивного материала: скан методички семидесятых годов, оцифрованный каким-то энтузиастом.

«Отчёт о результатах интродукции водной культуры в водоём № 2 Императорский парк Сокольники».

Прочитал внимательно. Клубни, семьдесят три штуки, доставлены из Разлома с болотной экосистемой. Высажены на глубине от полутора до трёх метров. Приживаемость — двадцать процентов. Дальше шло интересное.

«В первые сезоны отмечено ежегодное цветение с сопутствующим акустическим феноменом (низкочастотные модулированные колебания, воспринимаемые как протяжное пение). Феномен вызывал интерес посетителей парка. К 1961 г. акустическая активность прекратилась. Цветение перешло в нерегулярный режим (интервал 8–12 лет). Причины не установлены».

Пели каждый год, а потом резко замолчали. И цвести каждый год тоже перестали. Не постепенно, а в один момент. Значит, это не два разных феномена, а один.

— Вот же хренотень… — сказал вслух и убрал телефон.

— Что? — Стася на секунду оторвалась от поглаживаний.

— Просто нужно немного подумать.

— Думай, — великодушно разрешила Стася и вернулась к котёнку.

Активирован навык: «Поиск жизни»

Я закрыл глаза. Мир вокруг никуда не делся, просто отступил на шаг. Справа — спокойное дыхание Стаси и ровное тарахтение Черныша. Утки перекрикивались в камышах: «Кря-кря-кря!» И следом плеск, будто кто-то шлёпнул ладонью по воде. Комар тонко ныл у левого уха. Листва ивы шелестела, и звук у неё получался не как у осины — не дребезжащий, а мягкий, сыпучий.