Девочка взяла с собой вышивку на случай, если дедушка захочет оценить ее труды. Но когда она спросила, желает ли он взглянуть на ее рукоделие, дед лишь отмахнулся.

– Тебе нравится мой берберийский лев? – задал вопрос господин Фэншоу.

– Очень, сэр.

На самом деле Мария боялась этого свирепого хищника.

Дед расплылся в улыбке:

– Так и знал, что он произведет на тебя впечатление, милая. Возможно, ты унаследовала мой интерес к собиранию редкостей. Однако нашему питомцу следует дать имя, не так ли? Может, назовем его Калибан?

– Да, сэр, – ответила Мария. – Очень хорошее имя.

– Согласен, – кивнул старик. – Пусть будет Калибаном. А теперь мне нужно отдать тебе одну вещь. Сегодня утром ее принесли с вашей старой квартиры.

Дедушка выдвинул ящик стола, достал куклу и протянул ее Марии. Девочка ждала этого момента и успела внутренне подготовиться. Однако, взяв игрушку в руки, Мария невольно вздрогнула. Колдовство – страшное слово, а эта уродливая кукла стала его осязаемым воплощением. Сейчас ведьм вешают, но дед рассказывал ей, что в былые времена их сжигали на Смитфилде. А Ханна говорила, что потом палачи разрубали их обугленные останки на древнем камне для жертвоприношений в конце улицы.

– Спасибо, сэр.

Мария сделала книксен: к хорошим манерам дед предъявлял высокие требования.

Господин Фэншоу устремил на внучку испытующий взгляд:

– Похоже, ты не слишком привязана к этой игрушке?

– Честно говоря, нет, сэр. – Марию вдруг осенило. – Это подарок отчима, мне она никогда не нравилась. Господин Эббот принес мне эту куклу, когда ухаживал за матушкой. Хотел расположить к себе.

– Да уж, приятного мало. – Дед поглядел на куклу в ее руке. – Да и вещица, что там говорить, убогая. Хочешь кинуть ее в огонь и забыть про нее насовсем?

– Всем сердцем, сэр.

Мария шагнула вперед и бросила куклу на угли. Некоторое время игрушка лежала в камине, и ее тряпичное одеяние едва заметно шевелилось в разогретом воздухе. А затем по краю ткани пробежал язычок пламени, и вскоре кукла осталась без наряда, а потом и вовсе превратилась в черный колышек. Огонь охватил дерево, и оно ярко пылало несколько секунд, пока от куклы не остался лишь ее светящийся призрак.

Тут Мария не выдержала. Опустившись на колени, она взяла кочергу и тыкала ею в это привидение, пока оно не превратилось в уголья, неотличимые от других, горевших в камине.

– Вот и хорошо, – произнес дед. – Отныне с господином Эбботом покончено. Какая ты бледная, дитя мое, даже от огня не раскраснелась. Весной надо будет отправить тебя в Сверинг, нагуляешь румянец.

– Да, сэр.

Сверинг – маленькое поместье в Кенте, принадлежащее господину Фэншоу. Мария бывала там всего один раз, и то совсем крошкой. Единственное, что ей запомнилось: снаружи холод и грязь, а внутри холод и сырость.

– Что это у тебя? Вышивка? – вдруг заинтересовался дед. – Ну-ка, покажи.

Девочка нехотя развернула ненавистное рукоделие и разложила его на столе.

Старик надел очки:

– Очень красиво, милая. Это кто, русалка? А это, должно быть, кролик. Или белка? Или кошка? – Дедушка взглянул на нее поверх очков. – Кстати, вот что: добавь-ка в свой зверинец Калибана. – Он указал пальцем на вышивку. – С ним твоя работа получится намного интереснее.

– Хорошо, сэр, – произнесла Мария и опустила взгляд.

– А теперь давай возьмем наши плащи. – Голос старика задрожал от радостного предвкушения. – Сейчас будут кормить льва, а тебе наверняка интересно понаблюдать, как он ест. Если хочешь, можешь сама бросить ему кусок мяса. Посмотришь, как наш Калибан разорвет его в клочья.

Вынужденный довольствоваться поздним обедом, я отправился в таверну к югу от Смитфилда, буквально в шаге от стены Сити. Я сидел один за столом в углу общего зала, а Стивен трапезничал внизу вместе с другими слугами. Я велел ему оставить сумку под моим присмотром.

В ожидании пирога с голубями я достал две папки. Их нельзя было выносить из Уайтхолла без разрешения Горвина или лорда Арлингтона. У господина Уильямсона действуют такие же правила. Но все знали, что клерки иногда берут работу на дом: к примеру, во время авралов или перед праздниками.

Незадолго до своей кончины Эббот трудился над списками документов, хранящихся в папках. Первый он успел закончить, а ко второму написал только заголовок. Пока не подали пирог, заняться мне было все равно нечем, и я стал перебирать лежавшие в папке бумаги. Мною двигало даже не столько любопытство, сколько скука. А мой покойный батюшка увидел бы в этой сцене очередное подтверждение того, что дьявол всегда находит работу для праздных рук.

Как и сказал Горвин, в первой папке хранились сведения о судоходстве по Ла-Маншу за последний месяц. Список лежавших в ней документов Эббот составить не успел. Ничего интересного в отчете о голландском корабле, который следовал из Индии, в шторм сбился с курса и проплыл мимо острова Уайт, я не нашел. Три французские рыболовные лодки, попавшие в тот же самый шторм, тоже не привлекли моего внимания. Два письма прошли через канцелярию господина Уильямсона, прежде чем их отправили лорду Арлингтону, и я был уже знаком с их содержанием.

Опись документов из второй папки Эббот полностью завершил. Я стал вынимать бумаги одну за другой, глядя на даты: здесь хранились письма начиная с конца октября и заканчивая серединой ноября. Это была переписка между Горвином и клерком господина Монтегю в нашем парижском посольстве. Если верить описи, речь в посланиях шла о вопросах торговли и кораблестроения.

Однако внизу я обнаружил еще два письма. К моему удивлению, ни одного из них в списке не оказалось. Я перевернул эти послания. На обоих была двойная печать из темно-красного воска.

Настолько темного, что он казался почти багровым.

Достав бумажник, я вынул фрагмент, обнаруженный под полом в квартире Эббота. Этот воск был точно такого же цвета, что и тот, которым запечатали письма. С краю одной печати я заметил скол и приложил к нему кусочек воска – и размер, и форма совпали идеально. Я развернул письма и взглянул на подписи внизу. Оба от самого посла, господина Монтегю.

Как ни крути, а в Уайтхолле пребывать в неведении безопаснее, чем знать слишком много. Но меня одолело любопытство. Я проглядел текст. В первом письме наш посол в подробностях рассказывал лорду Арлингтону о ходе войны между Францией и Голландской республикой и ее последствиях для Англии в случае, если французская армия полностью захватит Испанские Нидерланды и под угрозой окажутся непосредственно Соединенные провинции. Как бы то ни было, рассуждал господин Монтегю, голландцы наши союзники, а в Париже сейчас только и разговоров о том, пошлем ли мы им на помощь сухопутные войска, выступив таким образом против Франции.

Во втором письме господин Монтегю пересказывал свою беседу с Мадам, герцогиней Орлеанской. Генриетта Анна Стюарт – родная сестра нашего короля Карла II и жена младшего брата Людовика XIV. После свадьбы с Филиппом, герцогом Орлеанским, принцессу стали называть при дворе Мадам: именно такой титул традиционно давался жене Месье – родного брата французского короля, следующего за ним по старшинству. Посол заверял лорда Арлингтона, что Мадам по-прежнему в прекрасных отношениях с французским монархом и он сам, господин Монтегю, намерен воспользоваться этим обстоятельством для успеха задуманных им переговоров. Однако, писал дальше Монтегю, состояние здоровья Мадам, к сожалению, оставляет желать лучшего. Более того, некая ситуация, связанная с Месье, ее супругом, очень расстраивает сестру короля. Вдаваться в подробности посол не стал, и все же он настоятельно советовал лорду Арлингтону срочно довести эти известия до сведения его величества.

Убрав папки обратно в сумку, я откинулся на спинку скамьи. Попивая эль, я вполуха слушал беседу по другую сторону занавески, отделявшей мой стол от общего. Два письма от господина Монтегю явно не были предназначены для посторонних глаз. Эбботу не следовало их читать, не говоря уже о том, чтобы уносить эти послания домой.