— Нет, — качнул головой Мэллори, — не понимаю.
— Очень немногие джентльмены, облеченные большим доверием и полномочиями. — Тобиас оглянулся на других посетителей и понизил голос. — Возможно, вы слышали о том, что называется Особым кабинетом? Или Особым бюро полиции?
— Кто-нибудь еще?
— Ну, естественно, королевская семья. Все мы, в конце концов, слуги короны. Если бы сам Альберт приказал нашему министру статистики…
— А как насчет премьер-министра? Лорда Байрона? Тобиас ничего не ответил, лицо его как-то поскучнело.
— Праздный вопрос, — делано улыбнулся Мэллори. — Забудьте о нем. Это академическая привычка — если меня заинтересовал какой-то предмет, я пытаюсь разобраться в нем до конца, до самых мелочей. Но здесь это абсолютно ни к чему. Взгляну-ка я еще раз. — Мэллори сделал вид, что повторно изучает. — Скорее всего, это мой собственный промах, да и света здесь маловато.
— Позвольте, я прибавлю газ, — вскочил Тобиас.
— Не стоит, — отмахнулся Мэллори. — Прибережем мое внимание для женщины. Возможно, с ней нам повезет больше.
Тобиас покорно сел. Минуты ожидания тянулись невыносимо долго, однако Мэллори разыгрывал ленивое безразличие.
— Неспешная работа, а, мистер Тобиас? Такого, как вы, должны манить более высокие цели.
— Мне ведь и вправду нравятся машины, — признался Тобиас. — Только не эти неповоротливые монстры, а более умные, более эстетичные. Я хотел выучиться на клакера.
— Тогда почему вы не в школе?
— Не могу себе этого позволить, сэр. Моей семье не под силу.
— А вы бы попробовали получить государственную стипендию. Пошли бы, сдали экзамены.
— Ходил я на эти экзамены, только ничего не вышло, завалил анализ. — Тобиас помрачнел. — Да и какой из меня ученый? Искусство, вот чем я живу. Кинотропия!
— Театральное дело, а? Говорят, с этой страстью люди рождаются.
— Я трачу на машинное время каждый свой свободный шиллинг. — Глаза мальчика разгорелись. — У нас небольшой клуб энтузиастов. “Палладиум” сдает нам в аренду свой кинотроп — утром, когда нет представлений. Иногда среди любительской чуши можно увидеть потрясные вещи.
— Очень интересно, — отозвался Мэллори. — Я слышал, что… — Он с трудом вспомнил нужное имя. — Я слышал, что Джон Ките очень неплох.
— Старье с бордюром, — безжалостно отрезал Тобиас. — Вы бы вот посмотрели Сэндиса. Или Хьюза. Или Этти[74]! И еще один клакер, манчестерский, так у него работы вообще отпад — Майкл Рэдли. Я видел одно его шоу здесь, в Лондоне, прошлой зимой. Лекционное турне с каким-то американцем.
— Кинотропные лекции бывают весьма поучительны.
— Да нет, лектор там был какой-то жулик, политик американский. Будь моя воля, так я бы его вообще со сцены турнул, а картинки прогнал без звука.
Мэллори дал беседе иссякнуть. Тобиас некоторое время поерзал, желая поговорить еще и не решаясь на подобную вольность, но тут зазвонил колокольчик, и он вскочил как подброшенный и умчался, громко скребанув по полу подметками полуразвалившихся башмаков.
— Рыжие, — объявил он через несколько секунд, кладя перед Мэллори новую порцию распечаток.
Мэллори хмыкнул и погрузился в изучение снимков. Падшие, безнадежно погубленные женщины. Женщины, о чьем падении, о чьей гибели неопровержимо свидетельствовали их лица, оттиснутые на бумаге крошечными черными квадратиками машинной печати. В отличие от мужских, женские лица почему-то казались живыми. Вот круглолицая уроженка рабочих кварталов Лондона, дикая необузданность ее взгляда даст сто очков вперед любой индейской скво. Глазастенькая ирландская девочка, и сколько же она, наверное, настрадалась из-за своего длинного, неестественно узкого подбородка. Уличная девка с пьяноватыми глазами и копной грязных нечесаных волос. Там — прямой, неприкрытый вызов, здесь — упрямо сжатые губы, а вот — застывшие измученные глаза пожилой женщины, чей затылок слишком сильно и слишком надолго сдавили фиксирующей скобой.
А эти глаза — сколько в них мольбы, сколько оскорбленной невинности… Постойте, постойте, да это же… Мэллори ткнул пальцем в снимок и поднял голову:
— Вот она!
— Ну, здорово! — вскинулся Тобиас. — Какой там у нее индекс?
Прикрепленный к столу ящичек из красного дерева оказался ручным перфоратором; Тобиас набил, поглядывая на распечатку, гражданский индекс женщины, вынул готовую карту из перфоратора и положил в лоток. Затем он смахнул крошечные бумажные квадратики со стола в ладонь и препроводил их в мусорную корзину.
— И что же? — спросил Мэллори, вынимая из кармана записную книжку. — Теперь я получу досье этой женщины?
— Более или менее, сэр. Не полное досье, а резюме.
— И я смогу забрать эти документы с собой?
— Строго говоря, нет, сэр, поскольку вы не на службе закона… — Тобиас понизил голос. — А вообще-то, вы могли бы заплатить самому обычному магистрату или даже клерку и тайком получить эти сведения за каких-то несколько шиллингов. Если у вас имеется индекс, все остальное довольно просто. Это обычный клакерский трюк — читать машинное досье на кого-то из преступного мира; это называется “выдернуть” или “держать руку на пульсе”.
— А если я закажу свое собственное досье? — заинтересовался Мэллори.
— Ну, сэр, вы же джентльмен, а не преступник. В обычных полицейских досье вас нет. Магистратам, судебным клеркам и всем таким, им придется заполнять особые формуляры и объяснять причину запроса. А у нас еще десять раз подумают, проводить поиск или послать их куда подальше.
— Юридические ограничения? — подсказал Мэллори.
— Нет, сэр, закон тут ничего не запрещает, просто очень уж хлопотно. Подобные поиски поглощают машинное время и деньги, а у нас и так вечно превышен бюджет и по тому, и по этому. Вот если бы подобный запрос сделал член парламента или кто-нибудь из лордов…
— А что, если в Бюро работает один из моих друзей? Человек, уважающий меня за мою щедрость.
— Не так это просто, сэр. — На лице Тобиаса появилось что-то вроде застенчивости. — Каждый прогон регистрируется, под каждым запросом стоит чья-то подпись. Сегодняшний поиск проводится для мистера Уэйкфилда, тут все в порядке, а вот этому вашему другу придется работать от чужого имени. Машинное жульничество, оно все равно что биржевое или кредитное, и карают за них одинаково. Влипнешь, так мало не покажется.
— Ну вот, — сказал Мэллори, — теперь все понятно. Я давно заметил, что по любому вопросу нужно обращаться к специалисту, досконально знающему свое дело. Позвольте предложить вам мою карточку.
Мэллори вынул из записной книжки визитную карточку от Молла и Полибланка. Плотно сложив пятифунтовую банкноту, он прижал ее к оборотной стороне карточки и передал мальчику. Пять фунтов — сумма приличная. Обдуманное капиталовложение.
Тобиас порылся под фартуком, отыскал засаленный бумажник, сунул туда карточку и деньги, а взамен извлек обтрепанный кусочек глянцевого картона. “Дж. Дж. Тобиас, эсквайр, — гласила надпись, выполненная чрезмерно вычурной машинной готикой. — КИНОТРОПИЯ И ТЕАТРАЛЬНЫЕ ДЕЙСТВА”. Далее значился адрес в Уайтчепеле.
— Там внизу телеграфный номер, так вы на него не смотрите, — сказал он смущенно. — Я его больше не арендую.
— Вы случайно не интересовались французской кинотропией, мистер Тобиас? — спросил Мэллори.
— Да, сэр, — кивнул Тобиас. — С Монмартра приходит иногда вполне приличный материал.
— Насколько я понимаю, лучшие французские ординатёры используют специальные перфокарты.
— “Наполеоновский” формат, — подтвердил Тобиас. — Они поменьше, из искусственного материала и очень быстро вводятся. А для кино скорость первое дело.
— Вы, случайно, не знаете, где здесь, в Лондоне, можно было бы арендовать французское устройство ввода?
— Чтобы транслировать данные с французских карточек, сэр?
— Да, — ответил Мэллори, изображая небрежный интерес. — Я тут должен получить от французского коллеги некую информацию, чисто академическую, и все же дело требует определенной конфиденциальности. Я бы предпочел работать в частном порядке.
74
Вы бы вот посмотрели Сэндиса. Или Хьюза. Или Этти! — Сэндис, Энтони Фредерик Огастес (1829—1904), английский художник, близкий к прерафаэлитам; наиболее известен иллюстрациями и гравюрами, являвшими уникальную смесь прерафаэлитской тематики и дюреровской точности штриха.Хьюз, Артур (1832—1915), художник-прерафаэлит, иллюстрировал сборник Кристины Россетти “Детские стихи и песни” (1872). Этти, Уильям (1787—1849), английский художник, один из последних академистов, предпочитал сюжеты из истории и мифологии; с конца 1830-х из экономических соображений специализировался преимущественно на обнаженной натуре, и не без примеси скандала.