В мгновение ока толпа вокруг Мэллори растаяла; люди орали, падали,уползали на четвереньках в нерассуждающем стремлении спасти свою шкуру. Несколько человек осталось лежать на мостовой, по ним успели потоптаться те, что пошустрее. Какую-то секунду Мэллори стоял неподвижно, скрытая батистовой маской челюсть отвисла от изумления, ствол револьвера все так же глядел в небо.
Бежать, бежать от этого безумия — настойчиво подсказывал здравый смысл, бежать сию же секунду. И Мэллори побежал; пытаясь запихнуть револьвер за ремень, он обнаружил к вящему своему ужасу, что курок почему-то взведен, малейшее прикосновение к спусковому крючку — и снова громыхнет оглушительный выстрел. Времени разбираться не было; Мэллори убрал палец со спуска и побежал дальше, стараясь не очень размахивать правой, сжимающей оружие рукой.
Он выбился из сил, остановился и зашелся мучительным кашлем. Сзади из-за грязной пелены тумана доносились крики животной злобы, ненависти, ликования, изредка перемежаемые выстрелами.
— Господи Иисусе, — пробормотал Мэллори и начал внимательно изучать оружие.
Эта чертова штука взвела себя автоматически, выбросив часть пороховых газов в прикрепленный к стволу цилиндр. Давление газов отвело барабан назад, косые бороздки и выступающие из рамы зубцы заставили его повернуться, на место стреляного патрона встал новый, то же самое движение взвело курок. Мэллори придержал курок большими пальцами, осторожно его спустил и облегченно сунул револьвер за ремень.
Полоса афиш дотянулась и досюда. Мэллори шел по пустынной, зловеще притихшей улице и читал объявления, жирно напечатанные на влажных, вкривь и вкось наклеенных на стену листках. Откуда-то издалека доносились звон бьющегося стекла и взрывы мальчишеского хохота.
“ПОТАЙНЫЕ КЛЮЧИ ИЗГОТАВЛИВАЕМ ДЕШЕВО” — гласил небрежно приклеенный плакат. “КРАСИВЫЕ ДОЖДЕВИКИ ДЛЯ ИНДИИ И КОЛОНИЙ”. “ОБУЧАЕМ СПЕЦИАЛЬНОСТЯМ ПРОВИЗОРА И ФАРМАЦЕВТА”.
Впереди послышалось медленное цоканье подков, скрип оси. Затем из тумана возник фургон расклейщика — высокая черная повозка, сплошь оклеенная огромными кричащими плакатами. Малый в маске и широком сером плаще лепил на стену очередное объявление. Стена располагалась футах в пяти от тротуара, за высокой кованой оградой, но это ничуть не мешало расклейщику, вооруженному хитрым валиковым устройством, прикрепленным к концу длинной палки.
Мэллори подошел поближе. Расклейщик не поднял глаз, в его работе наступал самый ответственный момент. Объявление, плотно намотанное на черный резиновый валик, прижималось и раскатывалось снизу вверх по стене. Одновременно с этим расклейщик ловко нажимал на рукоятку маленького насосика, прикрепленного к палке; два кривых патрубка, установленные на концах валика, выплескивали жидкую кашицу клея. Затем — проход вниз, уже без клея, чтобы пригладить лист, и все готово.
Фургон тронулся с места. Мэллори подошел поближе и узнал, что мыло “Колгейт” придает коже лица неповторимую свежесть.
Прочитав объявление, он снова догнал остановившийся неподалеку фургон, однако расклейщик, которому явно не нравилось быть объектом внимания, что-то пробормотал кучеру; и тот отъехал подальше.
Теперь Мэллори следил за его действиями издалека. Следующую остановку фургон сделал на углу Флит-стрит у щитов, где испокон века вывешивались городские газеты. Расклейщика это обстоятельство ничуть не смутило, он нагло налепил поверх “Морнинг Клэрион” одно объявление, затем другое и третье.
На этот раз — театральные афиши. ДОКТОР БЕНЕ ИЗ ПАРИЖА намеревался прочесть лекцию на тему “Терапевтическая ценность ВОДНОГО СНА”.
ШАТОКУАССКОЕ БРАТСТВО СУСКВЕГАННСКОГО ФАЛАНСТЕРА организует симпозиум по теме “Социальная философия покойного доктора КОЛЬРИДЖА”[107]. ДОКТОР ЭДВАРД МЭЛЛОРИ прочтет научную лекцию с кинотропией…
“Это надо же!” — горько усмехнулся Мэллори. ЭДВАРД МЭЛЛОРИ —так вот прямо, восьмидесятипунктной машинной готикой. Неплохо, кстати, смотрится. Жаль только, что лекции этой не будет. Судя по всему, Гексли или кто-то из его персонала успел уже заказать афиши, а распоряжение об отмене запоздало.
Жаль, очень жаль, думал Мэллори, с какой-то собственнической нежностью глядя вслед удаляющемуся фургону. ЭДВАРД МЭЛЛОРИ. Хорошо бы раздобыть такую афишу на память о несостоявшейся лекции. Отклеить? Ну и куда же с ней потом, мокрой и липкой?
Он стал читать текст, чтобы сохранить его хотя бы в памяти. При ближайшем рассмотрении печать оказалась вовсе не такой уж хорошей, черные буквы имели неприятный, цвета запекшейся крови ободок. Скорее всего, печатники выполняли предыдущий заказ в красных тонах и не вымыли толком иглы.
“ТОЛЬКО ДВА РАЗА! Музей практической геологии на Джермин-стрит имеет честь представить лондонской публике лекцию ДОКТОРА ЭДВАРДА МЭЛЛОРИ, Ч.К.О., Ч.К.Г.О., каковой изложит поразительную историю открытия им в диком Вайоминге знаменитого СУХОПУТНОГО ЛЕВИАФАНА, свои теории относительно среды обитания этого чудовища, его привычек и диеты, а также историю своих встреч с дикими ИНДЕЙЦАМИ племени шайенов. Кроме того, он подробнейшим образом опишет ГНУСНОЕ, ЛЕДЕНЯЩЕЕ КРОВЬ УБИЙСТВО своего ближайшего соперника покойного ПРОФЕССОРА РАДВИКА и поделится секретами АЗАРТНЫХ ИГР, в том числе и особо правилами поведения в ПРИТОНАХ ДЛЯ КРЫСИНЫХ БОЕВ, за чем последует изысканный ТАНЕЦ СЕМИ ПОКРЫВАЛ в исполнении нескольких мисс Мэллори, которые
дадут откровенный отчет о своем приобщении к ИСКУССТВУ ЛЮБВИ. Женщины и дети не допускаются. Цена билета 2 ш. б п. Шоу пройдет в сопровождении наисовершеннейшей кинотропии мистера КИТСА”.
Мэллори скрипнул зубами и бросился бежать; легко обогнав неспешно катившийся фургон, он схватил мула под уздцы. Животное споткнулось, фыркнуло и остановилось. Его грязная голова была закутана в парусиновую маску, сооруженную из торбы.
Кучер невнятно завопил, спрыгнул с козел и взмахнул короткой увесистой дубинкой.
— Эй ты, мотай, покуда цел! — крикнул он, переходя на нормальный человеческий язык. — Ты меня слышал? Бери ноги в руки и…
Оценив габариты Мэллори, смельчак приутих, однако продолжал угрожающе похлопывать дубинкой по мозолистой ладони.
Из-за фургона выбежал расклейщик; он держал свое хитрое устройство наперевес, как вилы.
— Отойдите-ка, мистер, — мирно предложил кучер. — Мы вам ничего не сделали.
— Не сделали? — возмущенно заорал Мэллори. — Где вы, сволочи, взяли эти афиши? Отвечай, когда тебя спрашивают!
— Сегодня Лондон распахнут настежь! — Расклейщик вызывающе взмахнул перед носом у Мэллори валиком своего устройства. — Хочешь подраться из-за того, где мы лепим нашу бумагу, так давай!
Один из огромных рекламных щитов, составлявших стенку фургона, со скрипом откинулся в сторону. Из темного проема на мостовую спрыгнул невысокий, кряжистый, сильно облысевший господин в красной охотничьей куртке, клетчатых брюках, заправленных в лакированные сапоги, и без головного убора.
Маски на круглом румяном лице тоже не было.
— Что тут происходит? — Чтобы задать этот вопрос, лысоватому господину потребовалось вытащить изо рта большую, яростно дымящую трубку.
— Хулиган, сэр! — объявил кучер. — Какой-то наемный громила, Индюк подослал!
— Он что, один? — вскинул брови крепыш. — Странно это как-то. — Он оглядел Мэллори с головы до ног. — Ты знаешь, кто я, сынок?
— Нет, — качнул головой Мэллори. — Ну и кто же ты такой?
— Я — тот, кого называют королем расклейщиков, вот так-то, мой мальчик! Ты, видно, совсем новичок в нашем деле!
— Я не знаю вашего дела и знать не хочу! Я — доктор Эдвард Мэллори!
Крепыш скрестил руки немного покачался на каблуках:
— Нун?
— Вы только что наклеили афишу, которая злостно на меня клевещет!
— Ясненько, — протянул король. — Теперь понятно, какая муха тебя укусила. — Он облегченно усмехнулся. — Ну так вот, доктор Эдвард Мэллори, я тут совершенно ни при чем. Я их только клею, а не печатаю. Так что ко мне не может быть никаких претензий.
107
Шатокуасское братство сусквеганнского фаланстера организует симпозиум по теме “Социальная философия покойного доктора Кольриджа”. — Шатокуасское братство: по названию поселка Шатокуа в штате Нью-Йорк, где с 1874 г. каждое лето проводились публичные лекции (своего рода летняя воскресная школа с расширенной программой); после 1900 г. возникли передвижные шатокуа, где устраивались уже не только лекции, но и концерты. Кольридж, Сэмю-эль Тэйлор (1772—1834) — выдающийся английский поэт, критик, философ. В начале 1790-х гг. выдвинул идею “пантисократии” (в буквальном переводе с греческого — “власть всех”) — коммуны абсолютно равноправных интеллектуалов и художников, организовать которую предполагалось на реке Сусквеганна (в современной русской транскрипции Саскуэханна) в Пенсильвании. Кольридж зажег этой мечтой нескольких своих друзей, в том числе поэта-романтика Роберта Саути (1774—1843), но их план так и остался неосуществленным из-за разногласий “пантисократистов” и нехватки денег. Позднее Кольридж и Саути стали членами так называемой “Озерной школы поэтов” (“лейкисты”), возглавлявшейся Уильямом Вордсвортом (1770—1850). (Также см. далее реплику маркиза Гастингса: “…пантисок-рат? <…> То есть вольный проповедник Сусквеганнского фаланстера? <…> Я говорю об утопических доктринах профессора Кольриджа и преподобного Вордсворта”.) Строго говоря, начало широкому романтическому движению в английской поэзии положил совместный сборник Вордсворта и Кольриджа “Романтические баллады” (1798); вернее, книга была почти целиком вордсвортовская — Кольридж поместил там всего три стихотворения (правда, открывался сборник не чем-нибудь, а “Балладой о старом мореходе”). Что любопытно: английские романтики “второго призыва” Байрон, Шелли и Ките относились к творчеству “лейкистов” крайне неприязненно, делая исключение разве что для Кольриджа и ранних стихов Вордсворта; кроме того, радикальные политические взгляды Байрона и, особенно, Шелли резко контрастировали с умеренным либерализмом Вордсворта и Саути (Шелли издевательски писал о друзьях Вордсворта как о “династолюбивых пантисократистах”). Вполне естественно, что в альтернативной истории, когда Байрон возглавил Англию, “лейкисты” сочли за лучшее осуществить юношескую мечту Кольриджа и перебрались через океан, на те самые берега той самой Сусквеганны, от греха подальше. Не исключено, конечно, что им это удалось изначально, в 1790-х.