Бабай в этот момент лежал у меня на коленях кверху пузом, подставляя живот, и через связь шло ленивое, умиротворённое чешут-за-ухом-ещё-хочу-вот-тут-да-вот-так. Его задняя лапа подёргивалась от удовольствия.

Я посмотрел на это мохнатое пузо, на эти маленькие лапы с мягкими подушечками, на закрытые от блаженства глаза, и попытался совместить в голове образ щенка, который ворует еду с подноса и икает от переедания, с образом существа, способного уничтожить армию.

Не совмещалось. Категорически.

— Ну он хоть в хозяйстве полезный будет? — спросил я, пытаясь разрядить гнетущее впечатление от услышанного, потому что если сейчас начать об этом серьёзно думать, то можно и до вечера не встать с табуретки. — В тележку запрячь или, я не знаю, мешки таскать.

Юнь посмотрел на меня.

Долго.

С таким выражением, с каким смотрят на человека, который держит в руках императорскую печать и спрашивает, можно ли ею забивать гвозди.

— Мастер Тун Мин, — сказал Юнь, и голос его стал очень ровным, что, как я уже начинал понимать, у него означало крайнюю степень эмоции. — У тебя на руках сидит существо, пять особей вида которого уничтожили трёхтысячную армию практиков и произошло это чуть более тысячи лет назад. Существо, которое практически не поддаётся дрессировке никакими известными методами. Которое, по всем законам и всему опыту, должно было давно порвать связь с тобой и уйти в горы. А оно лежит у тебя на коленях, мурчит и просит чесать за ухом. И ты спрашиваешь, можно ли его запрячь в тележку.

— Это был юмор, — сказал я. — Да и куда он пойдет, у него челка на глаза налезает и лапки.

— Плохой юмор, — отрезал Юнь.

— Да, мне порой говорят.

— Слушай внимательно, — сказал мастер, и тон сменился с допросного на деловой. — Твоему зверю ничего не угрожает. Он здоров, он развивается, и развивается правильно. То, что ты сделал случайно или, кто тебя знает, намеренно, создав эту связь, оказалось лучшим из возможных вариантов для байшоу. Его тело сейчас строит фундамент, и фундамент получается крепкий. Когда физический рост начнётся, а начнётся он внезапно, в течение нескольких недель он вырастет до размеров крупной собаки, потом до размеров телёнка, потом остановится и снова будет уплотняться. Лет через пять-семь, если всё пойдёт хорошо, он будет взрослым.

— Пять-семь лет, — повторил я. — Значит, пока он будет вот таким?

— Может быстрее. — Юнь пожал плечами. — Зависит от качества этера и интенсивности тренировок. И вот тут я хочу, чтобы ты понял одну вещь чётко и безоговорочно. Твоя связь с ним, этот мост, он держится не на рунах. Руны, это каркас, но содержание, это доверие. Зверь получает твой этер, а ты получаешь его. Вы сонастроены. Байшоу, которые рвали контрактные печати через год, делали это не потому, что печати были слабыми. А потому, что между зверем и практиком не было ничего, кроме печати. Ты понимаешь?

Я кивнул. И понял, почему связь с Бабаем работает. Не потому, что я гениальный рунмастер, хотя и это тоже, а потому что щенок был со мной с первых дней, я вытащил его из гнезда, кормил, согревал, таскал за пазухой через, делился этером и едой как с равным. Всё это время между нами формировалось такое партнёрство, ведь Бабай не был моим рабочим зверем, он был, ну, мохнатым мелким, который ворует мясо с подноса и икает и с которым хорошо.

Юнь, видимо, прочитал что-то в моём лице, потому что его выражение чуть смягчилось.

— Хороший зверь, — сказал он неожиданно тихо. — Береги его. Дальше меня информация о звере не уйдёт, но постарайся поменьше показывать его на людях, пока он такой маленький.

— Берегу, — ответил я. — Он себя тоже бережёт, еды на двоих съедает, чтобы точно хватило.

Больше он мне ничего не сказал, хотя я думал, что предложит показать, как я это сделал, мост между человеком и зверем. Но нет, видимо, счел что для него это не имеет смысла.

За приём мастер взял тридцать серебряных. Я заплатил без возражений, потому что информация, которую я получил, стоила в десятки раз больше, и мы оба это понимали.

На выходе Юнь остановил меня за плечо.

— Когда начнётся рост, — сказал он, — приходи. Не к кому-нибудь, ко мне. Первый цикл физического расширения, самый опасный, каналы могут не выдержать нагрузку, если за процессом не следить. Я буду здесь. И подумай о переезде из города, в городе ему делать нечего.

— Спасибо, мастер.

— Не благодари, — Юнь убрал руку. — И корми его лучше. Судя по плотности костной ткани, ему через месяц-другой понадобится втрое больше, чем сейчас.

Втрое. Щенок, который и так обжирается за троих, будет есть за девятерых. Мои финансы тихо заплакали в углу, пока я шел домой в свой гостиничный номер. Нужно срочно заработать деньжат.

— Знаешь, мохнатый, — сказал я, шагая по переулку обратно к мосту, — мне тут только что объяснили, что ты машина для убийства, уничтожитель армий и ледяной кошмар горных перевалов. Что скажешь?

Бабай чихнул.

— Примерно так я и думал, — сказал я, усаживая его поудобнее на сгиб локтя. — Машина для убийства, но пока без лицензии. Немного лишнего веса тебя даже красит. Пошли, сегодня у нас еще библиотека и пара дел, а потом закончим наши странные выходные, словно ничего не произошло и будем пахать за себя и за Сяо. Тот то точно не лентяйничает там в Шэньлуне, сладостей себе поди накупил на всю зарплату и объедается леденцами.

Кроме того, стоило зайти к представительству Чжан Вэя, которое тоже, по идее, должно было открыться, и начать уже наконец заниматься тем, ради чего я формально сюда приехал, а именно зарабатывать деньги, потому что мои расходы за три дня в Тяньчжэне уже мне не нравились.

Но, шагая по мосту, я поймал себя на том, что не думаю ни о деньгах, ни о библиотеке, ни даже о загадочном мудаке, который водит меня за нос. Я думал о том, что мелкий, тёплый, мохнатый комок на моих руках доверяет мне настолько, что его каналы выросли идеальными. Что это доверие не было чем-то, что я заслужил специально, а просто получилось, потому что я делал то, что казалось правильным, кормил, грел и не бросал.

И что, может быть, именно так и работают самые прочные связи, у людей в том числе, а не через все эти их контуры подчинения, печати и прочую фигню, которую они используют. Молоко, в общем, решает.

Только опять же, у людей всё слегка сложнее…

Роскошь для жителя любого мира — быть свободным и подчиненным самому себе, при этом не зависеть от сторонних обстоятельств. И если богатеи и хорошо обеспеченные люди могут себе такое позволить, то обычные работники резца и кисти не могут. Во всяком случае не на постоянной основе.

Чжан Вэй и так будет ругаться, что я пропал на несколько дней, а точнее даже больше недели. И в караван не пошел и в городе не заявился. Но сам виноват. Кто вообще придумал сделать четверг нерабочим днём? С ума там сошли совсем что ли?

Я купил пару пирожков у уличного торговца, вместе с кружкой теплого приятного чая и наблюдал начинающееся утро в городе. Тяньчжэнь мне определено нравился. И не только тем, что тут воняло меньше чем в Шэньлуне, потому что у нас на третьем ярусе запахов почти не было. Скорее всего своей силой и тем, что я наглядно видел к чему стремиться…

Тут было очень много сильных практиков. И стоя с утра на набережной, делясь пирожком с охреневшим наглым чудовищем за пазухой, я как раз и наблюдал этих самых практиков-летунов.

Кто вообще придумал летать на мече? Откуда это вообще взялось? Стоять, равновесие держать. Маленькая площадь весьма неудобна для полёта. Понятно, что практик даже моего уровня удержится на таком средстве чисто за счёт своих физических возможностей: чувства баланса, ловкости и грации кошки, но всё равно как по мне это пафос и дурость. Они бы ещё на мётлах летали…

Я на всякий случай осмотрелся, вдруг кто мысли подслушивает, и не смотря на тревожность, заулыбался во все свои зубы.

Летать надо на коврах!