При этом я всё же нехотя признал, что затеял все это сейчас только с одной целью, заставить злого старика с молниями на вывеске признать, что не зря открыл мне дверь.

Вот доделаю и посмотрим, кто кому утрёт нос.

На следующий день, в мастерскую я пришел только к обеду. Моя часть была сделана, нарисована и я ждал только рабочей перчатки, чтобы заняться своим ремеслом. С утра мы с Бабаем ходили по местным садам и лесочкам, в обилии находящимся в городе, пометили, так сказать, всё, куда дотянулся мохнатый, и вкусно поели сразу в двух забегаловках. Не каждый день ешь пельмешки из духовного мяса лосося, да и лапшу сделанную из золотого риса я проигнорировать не смог, дорого, но вкусно.

Когда я открыл дверь мастерской, он уже сидел за столом, расстелив перед собой кусок мягкой кожи, и на этой коже лежала она. Перчатка.

Я остановился в дверях, рассматривая изделие, и там было на что посмотреть.

Синий лёд в утреннем свете из окна играл холодным мерцанием, серебристые прожилки бежали по тыльной пластине, как замёрзшие ручьи на склоне горы. Чешуйки на пальцах, каждая размером с ноготь, лежали внахлёст друг на друга, плотно, ровно, без единого зазора. Кольчужное плетение на ладонной стороне было мелким и аккуратным, шесть на один, как он и обещал, а в центре, заподлицо с плетением, круглая пластина размером с крупную монету. Запястная пластина с шарниром, кольчужные перемычки между секциями, две крошечных заклёпки на каждой чешуйке.

Произведение искусства и никак иначе. Мастер был великолепен.

— Доброго дня, мастер Тань, — сказал я и уважительно поклонился.

Тань Фу не повернулся. Он сидел, привалившись спиной к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на перчатку и на лице у него было прямо написано удовольствие от увиденного и сделанного своими руками. Ох уж эти непризнанные гении.

— Примерьте, — сказал он вместо приветствия.

Я подошёл, положил сумку на стол, осторожно вытащил Бабая и посадил его на край, подальше от изделия. Щенок, впрочем, моментально заинтересовался и потянулся носом к синему льду, и я легонько щёлкнул его по уху. Он обиженно фыркнул, но послушно отодвинулся, свернувшись клубком на краю стола, хотя глаза его продолжали следить за каждым моим движением. Не сейчас, мохнатый. Это трогать можно только мне.

Взял перчатку обеими руками. Лёгкая, легче, чем я ожидал, раза в полтора легче стального аналога, это точно. И холодная, как и положено синему льду.

Затем неторопливо надел на левую руку.

Она села идеально, как будто Тань Фу не по размерам шил, а отливал прямо на моей руке, пока я спал. Тыльная пластина легла на кисть, холодная и гладкая, чешуйки пальцев двигались вместе с суставами без малейшего заедания, как вторая кожа, только твёрже и красивее. Кольчужное плетение на ладони чуть кололось на линиях сгиба, но это мелочь, которая уйдёт за пару часов носки, когда кольца притрутся к коже.

Я сжал кулак, стараясь сдавить полностью до упора. Большой палец лёг поверх остальных, чешуйки плавно сдвинулись, кольчужные перемычки собрались гармошкой, ни одна не перетянулась, и не заклинила. Повторил сжатие несколько раз, с разной силой и скоростью, и каждый раз механизм отрабатывал безупречно, без малейшего намёка на задержку. Идеально.

Разжал ладонь. Пальцы разошлись веером, центральная пластина легла так, словно всегда была на этом месте.

— Мастер Тань, — сказал я, и на этот раз не стал скрывать восхищение, не похвалить такую работу было бы просто свинством, — это одна из лучших кузнечных работ, которую я держал в руках. Не преувеличиваю.

Тань Фу наконец повернулся. В глазах его мелькнуло что-то вроде удовлетворения, впрочем, быстро спрятанного за привычной невозмутимостью.

— Кольчужное полотно вытягивали вчетвером, братья позвали ещё одного парня, моего бывшего ученика, — сказал он ровно. — Мелкое плетение, сами понимаете, если бы делали из обычной стали, управились бы за полдня, а синий лёд, он с характером. Братья молодцы, крепкие ребята. Может ещё пригодятся вам когда-нибудь.

— Сколько я должен сверху? — спросил я прямо, потому что такая работа стоила больше, чем мы договаривались, и мне было бы стыдно делать вид, что я этого не понимаю.

— Сколько не жалко, — ответил Тань Фу и впервые за всё время нашего знакомства чуть улыбнулся. Не широко, но заметно. — Мне, если честно, было интересно. Первый раз делаю вещь, именно для рунника. Это приятное чувство, когда работаешь и понимаешь, что результат будет больше, чем сумма деталей. Хороший заказ. Когда загравируете, покажите мне. Хочу посмотреть, что получится.

— Обязательно, — пообещал я и достал кошель.

Заплатил вдвое от оговорённой суммы, плюс отдельно за братьев Ма и за безымянного бывшего ученика. Тань Фу даже не стал отнекиваться или делать вид, что сумма слишком велика — профессионал всегда знает цену своей работе. Мастер принял деньги, пересчитал, кивнул и ушёл, не став затягивать прощание. Мне такие люди нравились, профессионалы, которым не нужно объяснять, и результаты которых невероятно прекрасны.

Я остался один.

Точнее, почти один. Бабай уже обнюхал перчатку, решил, что она несъедобна, и утратил к ней всякий интерес, переключившись на обёртку от вчерашних пирожков, которую я зачем-то сунул в карман и забыл выбросить. Лу Цзюнь заглянул из соседней комнаты, увидел моё лицо и молча поставил на край стола чайник с горячей водой. Хороший он всё-таки мужик, этот Лу Цзюнь, несмотря на первоначальное ворчание. Спрашивать у него как идут дела не стал, мастер работает, мастера не стоит отвлекать глупыми вопросами.

— Ну что же. — я снял перчатку, положил обратно и потёр руки в предвкушении. — Теперь моя часть.

Я подготовил рабочее место, задёрнул шторы на окнах, оставив только одно, дальнее, для света, передвинул два рунных светильника и расставил их по бокам от рабочего стола. Разложил перед собой все двенадцать листов с рунными схемами, в порядке нанесения, слева направо. Достал из футляра инструмент, свою драгоценность, иглу из уса Белого Глубинного Змея, подарок мастера Цао. Единственное, чем можно было гравировать по синему льду, не опасаясь сколов и микротрещин.

Выдохнул, собираясь и настраиваясь на медитативную долгую работу и потянулся этером к перчатке, лежавшей передо мной на столе. Почувствовал ее практически сразу. Синий лёд отозвался холодом, перекликаясь с холодным этером Бабая, и чисто зазвенел, как струна, которую тронули пальцем. Металл был словно живой, напитаный собственным этером под завязку, и ждущий когда я им займусь.

Начал с тыльной пластины, так как это управляющий контур, позвоночник всей системы. Центральная связка из пяти рун, Барьер, Импульс, Переключатель, Узел и Фильтр, замкнутых в кольцо вокруг якорной точки. Якорь, это моя этерная подпись, уникальная для каждого мастера, что-то вроде отпечатка пальца в мире рун, и она привязывает артефакт ко мне. Только я смогу активировать эту перчатку, больше никто. Если кто-то чужой наденет и попробует запустить, не получит ничего, кроме холодного куска красивого металла. Этот момент я специально проработал заранее, а чего, было два моста, станет три, и всё на мне. Как по мне, правильная идея.

Такие артефакты вообще не должны находиться в свободном доступе, это мне тубус подсказал. Всё что можно, нужно привязывать к себе, пусть не полноценным именем, но хотя бы якорем. Пусть и не сразу, но я постепенно приходил к этому. Жаль, что стоящих артефактов у меня слишком мало. Даже пулемёта нет.

Игла шла по поверхности синего льда тяжело. Синий сопротивлялся каждому миллиметру, как будто проверял, достоин ли я того, чтобы он принял мои знаки. Приходилось вести иглу медленно, контролируя давление с точностью до волоска, и при этом подпитывать кончик иглы этером, потому что без этерной подпитки ус Глубинного Змея тоже не брал этот сплав. Контроль этера, девятый уровень, расход снижен на четверть, и всё равно к концу тыльной пластины я чувствовал, как запас подтаивает, и в затылке собирается тяжёлая, давящая усталость.