— Алло! Соедините, пожалуйста, со следователем Пуаре. Алло! Да… Благодарю… Господин Пуаре? Говорит Мегрэ. У меня появились новые данные, и в связи с этим возникли некоторые вопросы. Хотелось бы с вами посоветоваться… Через полчаса?.. Благодарю, через полчаса буду у вас.
Внезапно выглянуло солнце. Подумать только: скоро 21 марта, весеннее равноденствие! Мегрэ положил фотографию Мила в карман и направился к начальнику на обычный утренний доклад.
День выдался суматошный: беготня, телефонные звонки, распоряжения. Шайка, из которой были известны лишь Мила, рамочный мастер, да еще кто-то третий, очевидно, собиралась ограбить дом в окрестностях Парижа. А за пределами Парижа уголовная полиция с набережной дез Орфевр была уже бессильна. Тут вступала в дело служба национальной безопасности с улицы де Соссэ, и, с позволения следователя, Мегрэ позвонил коллегам. Трубку снял комиссар Грожан, ветеран, примерно однолетка Мегрэ, как и он, не выпускавший трубку изо рта. Уроженец Канталя, он до сих пор сохранил сочный овернский акцент. Чуть позже они встретились в огромном здании на улице де Соссэ, которое сотрудники уголовной полиции прозвали «фабрикой». После часа работы Грожан встал и буркнул:
— Нужно все же для вида доложить шефу.
Когда Мегрэ вернулся к себе, все было готово. Не так, как ему хотелось бы, а так, как привыкла работать служба безопасности.
— Ну и как? — спросил Жанвье, сидевший на связи с людьми с улицы Фобур-Сент-Антуан.
— Как в кино!
— На улице Фобур-Сент-Антуан сейчас Люкас и Maретт. Эмиль выпил в баре аперитив, потом пошел обедать в тот же ресторан, где они находились, но внимания на них не обратил. Никаких подозрительных посетителей. Несколько клиентов — похоже, настоящие. За лавкой у него маленькая мастерская; там он и работает.
Около четырех Мегрэ пришлось снова подняться к следователю и ознакомить его с разработанным планом операции. Когда он спускался к себе, ему передали бланк, на котором было написано одно имя: «Моника Батийль»; место, отведенное для изложения цели посещения, осталось незаполненным.
Интересно, каким образом имя Моника превратилось в Мину? Мегрэ вошел в приемную и увидел высокую худощавую девушку в черных брюках и плаще, надетом поверх прозрачной блузки.
— Вы комиссар Мегрэ?
Она оглядела его с головы до ног, словно убеждаясь, что репутация его заслуженна.
— Следуйте за мной, пожалуйста.
Без малейшего смущения Мину вошла в кабинет, где решалось столько судеб. Она, похоже, не отдавала себе в этом отчета и непринужденно достала из кармана пачку сигарет.
— Курить можно? — спросила она и тут же усмехнулась. — Совсем забыла, что вы целыми днями курите трубку.
Она подошла к окну.
— Прямо как у нас. Видна Сена… Вы не находите, что это утомительно?
Быть может, ей хотелось бы, чтобы пейзаж за окном все время менялся? Уф! Наконец-то уселась в кресло. Мегрэ продолжал стоять у стола.
— Вы, наверное, спрашиваете себя, зачем я сюда пришла. Можете не пугаться: не из простого любопытства. Правда, я бываю у самых разных знаменитостей, но вот у полицейского еще не доводилось…
Бессмысленно пытаться остановить ее. А может быть, за этой развязностью скрывается внутренняя неуверенность?
— Вчера я ждала, что вы придете и станете снова допрашивать родителей, меня, прислугу, еще кого-нибудь. Обычно ведь так и бывает? А сегодня утром решила, что днем приду к вам сама. Я многое обдумала. — Она заметила на губах у Мегрэ легкую улыбку и догадалась. — Иногда я тоже думаю, можете себе представить… Нет, я что-то не то говорю… На улице Попенкур нашли труп моего брата. Это страшная улица?
— Что вы называете страшной улицей?
— Где в барах собираются хулиганы, замышляют разные выходки, не знаю что…
— Нет. Это улица, где живут простые люди.
— Так и думала. Но ведь брат записывал разговоры и в других местах, вправду опасных. Однажды, когда я настаивала, чтобы он взял меня с собой, он сказал: «Это невозможно, малышка. Там, куда я иду, ты будешь в опасности. Да и я тоже…» Я спросила: «Ты хочешь сказать, там будут преступники?» — «Конечно. Знаешь, сколько трупов вылавливают ежегодно только из канала Сен-Мартен?» Не думаю, что он хотел меня напугать или просто отвязаться. Я продолжала настаивать. Несколько раз возобновляла атаки, но он так и не взял меня в свою так называемую экспедицию.
Мегрэ смотрел на нее и удивлялся, сколько непосредственности пробивается сквозь ее рисовку. В сущности, ее брат и она были лишь взрослыми детьми. Под предлогом психологических исследований, охоты за человеческими документами Антуан искал острых ощущений.
— Ваш брат сохранял записи?
— У него в комнате лежат десятки кассет; все они тщательно пронумерованы и занесены в каталог, который он постоянно вел.
— Кто-нибудь их трогал после… после его смерти?
— Нет.
— Тело у вас дома?
— Брат лежит в маленькой гостиной, которую мы называем маминой. Другая гостиная слишком велика. Подъезд завешен черным крепом. Все это очень мрачно. В наше время это уже ни к чему, вы не находите?
— Что вы хотели мне рассказать?
— Ничего. Что он рисковал… Что встречался с разными людьми… Не знаю, разговаривал ли он с ними, были ли у него знакомые в этой среде…
— Он был вооружен?
— Странно, что вы спросили об этом.
— Почему?
— Он добился, чтобы папа отдал ему один из своих револьверов. Держал его у себя в комнате. А недавно заявил мне: «Хорошо, что мне скоро двадцать один. Получу разрешение на оружие. Принимая во внимание характер исследований, которыми я занимаюсь…»
Все это делало сцену на улице Попенкур еще более трагической и в то же время нереальной. Взрослый мальчик. Убежден, что изучает живых людей, записывая в кафе и ресторанах обрывки разговоров. Тщательно нумерует свои находки, заносит их в каталог.
— Надо бы прийти послушать его записи. Вы их когда-нибудь слышали?
— Он никому их не проигрывал. Лишь однажды мне показалось, что у него в комнате рыдает женщина. Я пошла посмотреть. Он был один — слушал какую-то запись. У вас больше нет ко мне вопросов?
— Пока нет. Я, видимо, зайду к вам завтра. Проститься приходят многие?