— В какой пропорции? — немедленно поинтересовался Герасимов.

— Вот это как раз предстоит выяснить. Но для начала я предложил бы две части белковых на одну часть жировых. По сухому веществу, разумеется.

— Почему именно две к одной? — спросила Лена.

— Пока просто отправная точка. Потом посмотрим, сколько в такой смеси окажется жира, сколько белка, какова будет её калорийность. И самое главное — сколько понадобится сырья, чтобы произвести тонну готовой смеси.

Павел Антонович задумчиво погладил заметно отросшую седую бородку.

— Ага… То есть вы предлагаете оптимизировать не производство жировых дрожжей само по себе, а производство смешанной пищевой массы?

— Именно. Потому что в конечном счёте нам важен не рекордный процент липидов, а то общее количество пищи, которое мы сможем дать городу. Причём пищи достаточно калорийной, с необходимым количеством белка и жира.

— И чтобы всё это можно было готовить в наших существующих котлах, — добавила Лена.

— Вот именно! Поэтому никаких новых пищевых производств, обжариваний, обвариваний и так далее. Получаем обе дрожжевые массы, смешиваем и отправляем на обычную тепловую обработку. Если, конечно, выяснится, что смесь ведёт себя нормально.

— В общем, — подытожил профессор, — в конечном итоге получить мы должны не чисто белковый и не чисто жировой продукты как таковые, а смешанный, белково-жировой?

— Именно. И главное — готовить его в тех же самых котлах, в которых сейчас готовится обычный дрожжевой гуляш. Без дополнительного оборудования, без сложных операций. Если, конечно, смесь будет вести себя при нагревании достаточно прилично.

— А почему бы ей не вести себя прилично? — удивилась Лена.

— Ну, этого я пока не знаю. Может изменить вязкость, начать расслаиваться, дать неприятный привкус. Дрожжи-то всё-таки разные. Проверять надо.

— А вот здесь, Александр Сергеевич, — вмешался профессор, — имеется одно обстоятельство, которое мы непременно должны принять во внимание — а именно усвояемость.

— Усвояемость? — Лена наморщила лоб.

— Жир, голубушка, находится внутри клеток, — Павел Антонович явно вновь ощутил себя в студенческой аудитории. — При этом совершенно неизвестно, какая его часть окажется доступна пищеварительным сокам. Мы можем получить продукт, содержащий весьма значительное количество липидов, но это вовсе не означает, что организм сможет использовать их полностью.

— Однако белковые дрожжи мы ведь уже употребляем в пищу, — возразила Лена. — И белки из них, насколько известно, усваиваются.

— Совершенно верно, голубушка. Но белки и жиры — вещества разные. Механизм их переваривания тоже различен. Поэтому я предпочёл бы не делать выводов заранее.

— Конечно, в мирное время можно было бы поставить опыты на животных, — сказал я. — Но не сейчас. Сейчас придётся довольствоваться сугубо эмпирическими оценками. Конечно, можно попытаться разрушать какую-то часть массы жировых дрожжей пропуском через форсунку под высоким давлением — как в молочных гомогенизаторах — однако это резко усложнит технологию и резко повысит потребность в электроэнергии. Поэтому… — я развёл руками, — начинать будем с того, что доступно нам здесь и сейчас.

— Совершенно верно. И постараемся определить оптимальное соотношение белковых и жировых дрожжей, — проговорил Герасимов, — это уже гораздо интереснее и реальнее. Здесь потребуется учитывать и выход биомассы, и содержание липидов, и расход сахаров…

— И время выращивания, — добавил я. — Нам ведь нужны не только тонны с тонны сырья, но и тонны в сутки. Если у нас резко упадёт производство обычных белковых дрожжей — жировые станут уже не нужны.

Тут я, конечно, преувеличил, но тем не менее — резкое падение производства обычных дрожжей означало бы и резкое сокращение только-только начавшего устаканиваться дополнительного дрожжевого питания.

— Это разумно, — согласился Герасимов. — Только, Александр Сергеевич, вы должны понимать — рано или поздно нам всё равно придётся решать вопрос распределения сырья, ибо, даже если мы отыщем дополнительные аппараты, гидролизат сам собой не возникнет.

— Понимаю. И вот именно поэтому нам нужны не только проценты содержания жира, но и нормальный производственный баланс.

Лена вздохнула.

— Значит, опять таблицы, расчёты, перерасчёты…

— А ты хотела, чтобы мы просто вырастили самые жирные дрожжи на свете и отрапортовали бы о трудовых достижениях?

— Было бы неплохо, — совершенно серьёзно ответила она.

Павел Антонович только головой покачал.

— Ах, молодость, молодость…

Впрочем, произнёс он это с улыбкой.

— Ну что ж, Елена Павловна, давайте тогда составлять план следующей серии. И попрошу вас, голубушка, не увлекаться одними только процентами. Нам теперь придётся самым тщательным образом учитывать и прирост биомассы, и расход питательной среды, и продолжительность каждого опыта.

— Я помню, Павел Антонович, — заверила Лена. — Всё сделаем.

— И контрольные посевы не забудьте.

— И контрольные тоже! — Ленка закатила глаза, но так, чтобы профессор не видел.

— Вот и прекрасно, — бодро потёр руки Павел Антонович; а я вновь подумал, что прошло чуть больше месяца, как мы вывезли его из Пушкина, а как он исхудал за это время!..

Нам, конечно, полагалось питание в институтской столовой, но…

Придётся просить Шаркова увеличить порции персоналу. С той же мотивировкой, что и лесорубам или работникам Дрожжевого завода.

Василий Иванович, по счастью, ещё никуда не ушёл. Сидел за столом, разбирая какие-то ведомости.

— Что-то случилось, Александр Сергеевич?

— Да нет, ничего особенного. Василий Иванович, я хотел вот о чём поговорить. Помните, мы добились дополнительного дрожжевого питания для рабочих Дрожжевого завода? И для лесорубов?

— Разумеется, помню. А что?

— А то, что нам бы неплохо сделать то же самое для наших сотрудников. Во всяком случае, тех, кто непосредственно занят производством и исследованиями.

Шарков медленно отложил карандаш, сцепил руки перед собой, глубоко вздохнул.

— Дополнительное питание? — повторил он сумрачно.

— Да. Через столовую. По спискам.

— Александр Сергеевич… — Он снял очки, устало потёр переносицу. — Вы понимаете, что предлагаете?

— Вполне понимаю, Василий Иванович. Однако это объективная необходимость.

— Нет, вы подождите. Одно дело — лесорубы. Люди на холоде по двенадцать часов работают, топорами машут, пилами пилят. Или рабочие на заводе. А здесь… — Он неопределённо повёл рукой. — Сидим в относительном тепле, в лабораториях, при свете. И будем требовать себе усиленный паёк?

— Василий Иванович, вы давно на Павла Антоновича смотрели?

— На Герасимова? А что с ним?

— Да ничего. Кроме того, что за месяц он похудел, по-моему, килограммов на десять. Кожа да кости; не лицо, а череп голый. Ему шестьдесят восемь лет, Василий Иванович. Шестьдесят восемь! А работает он по десять часов в сутки, и зачастую больше.

Шарков вздохнул, отвернулся.

— Да, — проговорил наконец. — Я тоже заметил.

— А Ленка? А наши лаборанты? Они ведь тоже с утра до ночи на ногах. Я понимаю, конечно, что это не лес валить. Только вот беда — если у нас завтра профессор сляжет от истощения, заменить его будет попросту некем. И Лену тоже. И других наших специалистов.

— А вы предлагаете их выделить из остальных сотрудников института? — мрачно осведомился Шарков.

Вот это был уже вопрос куда неприятнее.

— Да, — твёрдо ответил я после небольшой паузы. — Предлагаю. Не всем подряд, Василий Иванович. Тем, от кого сейчас непосредственно зависит выпуск дрожжей и разработка новых технологий. Мы уже признали необходимость дополнительного питания для отдельных категорий рабочих. Почему к научным сотрудникам должны быть другие мерки?

— Потому что это наши собственные сотрудники, Александр Сергеевич! — с неожиданной горячностью ответил Шарков. — Вы понимаете, как это будет выглядеть? Сами себе назначили дополнительный паёк! А остальные? Те, кто остался, кто не в эвакуации, а здесь? Они что, не голодают?