Из лаборатории я вышел в настроении весьма далёком от рабочего.

Ленка теперь знала — не всё, конечно, но главное я ей сказал — и, кажется, она поверила; а что с этим её знанием делать дальше, я не представлял совершенно.

Впрочем, долго размышлять мне не дали — Василий Иванович встретил меня в конторе, держа в руке какой-то лист.

— Александр Сергеевич, поздравляю, утвердили наши нормы.

— Да ну⁈ Когда? — искренне поразился я, уж больно быстро всё произошло.

— Вчера вечером окончательно согласовали. С двадцать третьего числа вводят. Триста граммов рабочим, сто пятьдесят остальным, как мы и предлагали.

— А районные столовые?

— Распоряжения уже рассылают. Павлов обещал лично проследить за распределением. Правда, — Шарков вздохнул, — с транспортом пока полная неразбериха. Сегодня должны дополнительные разнарядки получить, а завтра уже выдавать. Так что боюсь, Саша, хлебнём мы с вами тут ещё немало.

— Ничего, Василий Иванович, главное — что нормы-таки утвердили.

— Утвердили, — согласился он. — Вот только теперь не дай бог нам с вами выпуск уронить. Спрос будет уже совершенно другой. А у нас ведь ещё и жировые… — он покачал головой. — Не сплю, голову ломаю — как на них особую линию запустить, производство белковых дрожжей не снижая.

— Запустим, Василий Иванович, — сказал я. — В крайнем случае сделаем ещё несколько самых примитивных установок для нашего старого штамма. С деревянными бочками.

Шарков слегка улыбнулся.

— И с ручными насосами… Помню, приходил один артельный товарищ, предлагал как раз такую схему.

— Так это только гидролизат переводить? — удивился я.

— Не совсем. Там выходит, что люди есть, а вот насосов не хватает. И электроэнергии тоже. Так он предлагает и впрямь вручную качать. Смена по сорок минут, потом двадцать минут отдыхаешь.

— Так люди ж измучены, — негромко сказал я. — Недоедание уже началось, Василий Иванович. Они не то, что сорок, они и пятнадцать минут качать не смогут.

— Знаю, — Шарков отвёл взгляд. — Но… для них это шанс. Шанс получить рабочую карточку и усиленное дрожжевое питание. Надо подсчитать, что у нас есть по старому оборудованию и какой там будет выход…

— Василий Иванович, — добавил я, — там ведь и воздух нужен, и много. Как они это вручную качать станут⁈

— Вот и надо выяснить, — упрямо повторил Шарков. — Понимаете, Саша, ко мне же приходят люди, просятся на производство. На любое — хоть уголь разгружать, хоть дрова пилить, хоть насосы наши качать. Лишь бы рабочую карточку получить. А принять всех я не могу.

Я смотрел на него, не зная, что ответить.

— Вот и получается, — закончил Шарков, — что нашему артельному товарищу, возможно, не столько дрожжи нужны, сколько возможность дать этим людям работу.

— Но нельзя же заставлять голодных людей выполнять работу, от которой они будут ещё сильнее голодать!

— А я разве предлагаю заставлять? — устало спросил Василий Иванович. — Они сами просятся, Саша. Сами.

Я невольно вспомнил Инну. Корнея. Маму, которая старательно делила на всех нас то, что приносили домой мы с отцом.

— Давайте так, Василий Иванович, — сказал я. — Пусть посчитают производительность. Только честно, с настоящей потребностью в воздухе, а не с той, какую человек теоретически может обеспечить ручным насосом. Если выяснится, что схема хоть сколько-нибудь годная, будем думать.

— Хорошо, — кивнул Шарков. — Надо ещё посмотреть, нельзя ли всё-таки механический привод приспособить. От котла хотя бы — не обязательно ведь электромотор… Хотя… — он покачал головой. — Вот так и начинаешь ощущать себя людоедом, Саша, — закончил он с неожиданной горечью.

В институтской конторе мне передали известием, что из артели «Ленкожмехпром» звонила Инна Николаевна, просила непременно зайти, если буду поблизости. Ничего срочного, но поговорить нужно.

Я пошёл. Было около нуля, зябко, стыло, мокро и промозгло. В такую погоду по моему Питеру лучше всего рассекать в тёплой куртке, в непромокаемой обуви, а не так, как я сейчас — в толстом ватнике (летнее пальто так и осталось испачканным кровью, а в демисезонном я всё равно мёрз) и кирзовых сапогах.

И город продолжал меняться — не в лучшую сторону.

Очереди у булочных стали длиннее. Люди стояли молча, подняв воротники, спрятав руки в рукава; у дверей одной из булочных разгорелся скандал. Женщина в стареньком пальто, чуть не плача, просила выдать ей хлеб за прошлый день. Оказалось, вчера она простояла в очереди несколько часов, но хлеб кончился раньше, чем подошёл её черёд — а сегодня продавщица наотрез отказывалась принимать вчерашние талоны. Женщина кричала, что у неё дома двое детей, продавщица отвечала, что не имеет права нарушать порядок торговли. [1]

Я с тяжёлым сердцем прошёл мимо — это даже не потерянные карточки…

В артели Инна встретила меня за своим столом, заваленным счетами, накладными и какими-то ведомостями. Тоже похудела, но держалась хорошо.

— Саша! — обрадовалась она. — А я уж думала, сегодня не придёшь.

— Приду, сказал же.

— Ты много чего говоришь, — заметила она, но улыбнулась.

За минувший месяц мы с ней виделись не так уж редко. Я заходил и сюда, и к ней домой, навещал их, познакомился с Корнеем, иногда приносил что-нибудь съестное. Однако к тому нашему ночному разговору мы больше не возвращались, словно по молчаливому соглашению. Инна ничего не спрашивала, я ничего не объяснял, и оба мы, похоже, считали, что пока так лучше.

— Как Корней?

— Хорошо. Вчера даже во дворе гулял. Правда, холодно уже, надолго они с тётей не выходят.

— А с питанием?

— Вот об этом я тебе и хотела рассказать. — Она явно повеселела. — Кирилл Сергеевич расстарался. Добыл мне карточку с повышенным питанием. И к заводской столовой прикрепил.

— Да ну⁈

— Вот тебе и «да ну». Говорит, теперь мы работаем на оборону, поэтому имеем право. Бумаги какие-то оформил, подписи собрал. В общем, теперь я не просто конторская мышка, а совершенно необходимый производству человек.

— А ты и есть необходимый, — заметил я.

— Знаю, — невозмутимо ответила она. — Только прежде об этом почему-то никто не догадывался.

Я рассмеялся.

— Ну, молодец Кирилл Сергеевич.

— Молодец, — согласилась Инна. — Я теперь и Корнею кое-что принести могу. А то ты всё таскаешь…

— Инна, давай не будем.

— Давай, — легко согласилась она. — Только я ведь тебя не просто так звала.

Она перестала улыбаться.

— У нас в доме беда случилась. У соседки карточки украли. Все, представляешь? И её, и двух детей.

— Где именно? — глухо спросил я.

— В очереди — сумку разрезали, она ничего даже и не почувствовала. Хорошо, ещё в очереди спохватилась…

— В милицию обращалась?

— Конечно.Только толку-то? Протокол составили, велели ждать. А дети есть хотят сегодня.

— Карточки можно восстановить, — сказал я. — В исключительных случаях. Через городское управление [2]. Тем более, что милицейский протокол есть.

— Она тоже про это слышала. Только как туда попасть? Да ещё добиться, чтобы разрешили…

Вот ведь проклятая арифметика. Карточки — всего лишь бумажки, их можно напечатать сколько угодно. А вот продовольствия, которое по ним выдаётся, больше от этого не станет.

И если мошенник сумеет отоварить украденную карточку, а пострадавшему выдадут новую, значит, кому-то другому достанется меньше.

Но ведь нельзя же оставлять детей без еды!

— Давай её данные, — сказал я. — Фамилию, адрес, сколько лет детям. Попробую через Полякова узнать, как это оформляется.

— Саша, ты ведь не обязан…— осторожно проговорила Инна.

— Знаю, что не обязан. Давай данные.

Она достала чистый лист, принялась писать.