— Именно. И что такой системой могут пользоваться не только уголовники.

Он помолчал, затем спросил:

— Александр Сергеевич, а как у вас вообще организовано получение готовой продукции? Достаточно предъявить наряд и доверенность?

— Ну, не совсем. Проверяется соответствие документов — у нас должна быть уже заявка на отпуск. Выписывается накладная, получатель расписывается. Если речь об оборудовании или сырье, там свои порядки…

— Но вот сегодня, не позвони вы в трест, шестьсот килограммов могли бы уехать? Вы это уже упомянули — я правильно вас понял, ничего не перепутал?

— Ничего не перепутали, Клим Андреевич. Если бы Ступин не поднял тревогу — налётчики вполне могли бы скрыться вместе с добычей.

— Вот и замечательно, — невесело сказал Петельников. — Значит, будем заниматься не только этими тремя господами, но и всей системой выдачи продовольствия.

— Клим Андреевич, — насторожился я, — только давайте без новых пропусков на каждый ящик! У нас и так с транспортом беда. Если ещё каждую машину часами проверять…

— А вы не торопитесь, Александр Сергеевич. Мы ведь не вчера родились. Можно, например, установить порядок подтверждения нарядов непосредственно через отправляющую организацию. Или заранее сообщать на склад, какой транспорт придёт и кто его сопровождает. Это уже специалисты пусть решают.

— По телефону? — уточнил я. — Когда линия занята половину времени?

— И по телефону в том числе. Не обязательно каждое распоряжение через Смольный проводить.

Он закрыл блокнот.

— Вот что. Я переговорю с Поляковым. Думаю, товарищ Шарков тоже должен будет принять участие, как и представители трестов. Необходимо разобраться, как у вас сейчас вся эта система работает и где в ней дыры.

— Работы прибавится, — вздохнул я.

— Прибавится, — согласился Петельников. — Зато, возможно, в следующий раз обойдёмся без трупов.

Я только вздохнул — потому что перед глазами снова возник Макар Егорович, застывший на холодных камнях двора, и кровь, проступающая на свежей повязке.

Петельников, должно быть, заметил, как изменилось моё лицо.

— И ещё одно, Александр Сергеевич, — сказал он уже мягче. — Я постараюсь узнать, как там ваш Ступин. В Первый медицинский его повезли?

— Да. На Льва Толстого.

— Хорошо. Позвоню. Может, к тому времени уже какие-нибудь известия появятся.

— Спасибо, Клим Андреевич.

— Не за что пока благодарить, — он тяжело поднялся со стула, опираясь на палку. — Ну что ж, пойдёмте теперь к следователю. Ему ведь тоже от вас показания получать, а мне ещё с товарищами из уголовного розыска разговаривать.

Уголовный розыск работал без пафоса и показухи, но чётко. Следователь выслушал меня, задал несколько уточняющих вопросов, ещё раз попросил описать, кто где стоял в тот момент, когда началась стрельба, и принялся составлять протокол.

Писал он неторопливо, аккуратно, время от времени сверяясь со своими записями.

Двое сотрудников меж тем фотографировали место, куда в раму угодила пуля, измерили расстояние от пола и края рамы, составили ещё один протокол, пригласив понятых; наконец, извлекли и саму виновницу всего действа.

Я наблюдал за всем этим с некоторым отупением. День выдался такой, что сил уже не осталось ни на какие реакции.

Наконец следователь вручил мне протокол показаний.

— Ознакомьтесь. Если всё записано правильно, распишитесь здесь и здесь.

Я прочёл. В общем, всё соответствовало действительности, хотя написано было таким языком, что я с некоторым трудом узнавал собственный рассказ. Вместо «выстрелил» — «произвёл выстрел», вместо «уехал на машине» — «предпринял попытку скрыться, пользуясь автотранспортным средством, номерной знак такой-то». Зато последовательность событий соблюли точно.

— Здесь написано, что я открыл огонь, когда преступник направил на меня оружие, — заметил я. — Нет, я начал стрелять в ответ. Пуля, вот она, которая в раме была.

— Так и запишем, — согласился следователь, взял лист и внёс исправление.

Я подписал оба экземпляра.

— Всё?

— Пока всё. Если понадобятся дополнительные показания, вызовем.

Петельников, тяжело опираясь на свою трость, медленно шёл к выходу.

— Александр Сергеевич, завтра в институте будет дополнительная охрана. Пропускной режим тоже ужесточим.

— Да хоть пулемёт на воротах поставьте, Клим Андреевич. Лишь бы людям работать не мешали.

— Постараемся, — сухо ответил он.

Я посмотрел на его палку.

— А вы сами-то как? После Пушкина ведь ещё толком не оправились.

— Ничего. Жить буду. Насчёт мастера Ступина всё выясню, не сомневайтесь.

— Спасибо.

На том мы и расстались.

23 октября 1941 года, четверг.

Утром институт встретил меня стуком молотков.

Прежних ворот уже не было. На их месте пока возвышалось временное заграждение из толстых досок, а возле стены двое рабочих разгружали с полуторки металлические балки. Ещё несколько человек возились с крепежом — судя по всему, укреплять нас собирались всерьёз, потому что вместо будочки, где сидел сторож Кузьмич, теперь высилась настоящая огневая точка из мешков с песком…

У проходной меня остановил незнакомый красноармеец с винтовкой.

— Ваш пропуск, товарищ.

Я показал — он внимательно прочёл, сверил фамилию со списком, только после этого отступил в сторону.

— Проходите.

Рядом стоял ещё один боец, с автоматом ППД. На противоположной стороне двора, возле складского корпуса, виднелся третий.

Внутри тоже произошли перемены. Дверь со двора в мастерские теперь запиралась, возле неё повесили табличку «Посторонним вход воспрещён». В коридоре главного корпуса появился дежурный с журналом, куда посетителям предписывалось записывать фамилию, время прибытия и цель посещения.

Я прошёл к мастерским — там было непривычно тихо. Нет, не в том смысле, что никто не работал, совсем наоборот — гудел сверлильный станок, сварщик возился с какой-то железякой, а двое слесарей разбирали насос, но не было знакомого голоса Макара Егоровича.

Никто не ругался на тупые свёрла, не требовал принести правильный ключ, не объяснял молодым рабочим, что руки у них растут неизвестно откуда.

Его верстак стоял у стены. На нём — аккуратно разложенные инструменты, большой разводной ключ, несколько прокладок, снятый с какого-то аппарата вентиль.

Я остановился — странное дело — человек всю войну только и делал, что ругался, спорил и требовал невозможного. А теперь, когда его не оказалось на месте, мастерские словно опустели.

— Как там Макар Егорович? — спросил один из слесарей.

— Пока не знаю. В больнице.

Тот кивнул, посмотрел на товарища.

— Мы тут, Александр Сергеевич, насос разобрали. Ступин велел ещё позавчера. Только не знаем, что с валом делать. Он говорил, что можно проточить, а сколько снимать — не сказал.

Я заглянул в раскрытый корпус насоса.

— А чертёж?

— Да какой тут чертёж, всё ж по десять раз делало-переделано, у этого насоса родным только корпус остался, — вздохнул слесарь. — Один Макар Егорович и знал, он его, собаку, словно чуял. Глянет этак искоса, глаз прищурит, и скажет — снимай, мол, Сергеев, столько-то. Я снимаю, и точно, всё как в аптеке.

Я только вздохнул — самое обидное, что я прекрасно понимал, как должен работать этот насос. А вот сколько металла можно снять с его вала, который уже неизвестно сколько раз протачивали, — понятия не имел.

Да, проблема. В производстве дрожжей я разбирался, а вот в металлобработке… тоже придётся разобраться.

— Пока ничего не трогайте, — сказал я. — Снимем размеры, посмотрим, сколько там запаса осталось. Может, втулку поставить получится.

Слесарь кивнул, хотя вид у него остался сомневающийся и я его прекрасно понимал.

Обход институтских установок занял больше часа. В одном месте требовалось заменить клапан, в другом — отремонтировать компрессор, в третьем — рабочие никак не могли разобраться с устройством нового нижнего затвора для автоклава. В обычный день большая часть этих вопросов даже не дошла бы до меня.