— Клим Андреевич, — твёрдо сказал я, глядя ему прямо в глаза, — простите, у меня складывается впечатление, что больше всего вас интересует нарушение порядка обращения с трофейным оружием, а не не сам факт вооружённого нападения на институт.

Петельников вздохнул, положил свои карандаш с блокнотом.

— Вы ошибаетесь, Александр Сергеевич, — ответил он неожиданно мягко. — С фактом вооружённого нападения мы, Управление, будем разбираться, и очень серьёзно. Угро свою работу сделает — выяснит непосредственные обстоятельства, установит личности нападавших, будет искать машину — но подоплёку всего этого предстоит расследовать нам, госбезопасности.

Я вздохнул.

— Так чего мы тогда про этот автомат распроклятый всё толкуем?

— Да потому, Александр Сергеевич, что это и впрямь очень серьёзное нарушение, — печально сказал Петельников. — Незаконное хранение оружия во время действия военного положения. И мне предстоит написать очень подробную и обстоятельную докладную записку, в которой ваши действия будут убедительно объяснены. Потому что очень легко, простите, и вас укатать по совершенно независимому делу — именно о незаконном хранении оружия.

Я уставился на него.

— То есть… вы хотите сказать, что меня могут привлечь к ответственности даже после того, как я из этого самого автомата остановил вооружённое нападение?

— Именно это я и хочу сказать, Александр Сергеевич.

— Но это же…

— Несправедливо? — подсказал Петельников. — Возможно. Только вы не забывайте, что у нас военное положение. И потому в одной папке будут лежать материалы о том, как вы спасли жизнь товарищу Ступину и предотвратили хищение продовольствия. А в другой вполне могут оказаться материалы о том, как гражданин Шереметьев больше месяца незаконно хранил трофейное боевое оружие. И формально одно другого не отменяет.

— Значит, — медленно сказал я, — вы, Клим Андреевич, пытаетесь сделать так, чтобы второй папки не появилось?

— Я пытаюсь, Александр Сергеевич, изложить обстоятельства так, чтобы у начальства имелись все основания не заводить её вовсе. А для этого мне необходимо точно знать, что произошло. В том числе и с вашим распроклятым автоматом.

Он снова взял карандаш.

— И не надо думать, будто мне доставляет особенное удовольствие вас допрашивать. Я бы предпочёл, чтобы вы спокойно занимались своими дрожжами, а я — своими обязанностями. Но почему-то у нас с вами никак не получается.

— Простите, Клим Андреевич. Кажется, я вас действительно неправильно понял.

— Кажется, — согласился он. — Ну, будем считать, разобрались.

А я вдруг подумал, что ведь и самому Петельникову сейчас придётся кое-что объяснять. Он же прекрасно знал, что я прихватил под Пушкином немецкий автомат. И на въезде в Ленинград никто не потребовал от меня его сдать — Клима Андреевич тогда уже забрали в медсанчать, не до трофеев ему было. Потом госпиталь, лечение, возвращение на службу… Про автомат попросту забыли. Петельников вполне мог решить, что оружие я сдал на въезде в город.

И теперь в какой-нибудь докладной неизбежно возникнет вопрос: а куда, собственно, смотрел сотрудник госбезопасности, сопровождавший нашу экспедицию?

Выходит, у Клима Андреевича имелись причины особенно тщательно изложить всю эту историю. И не только ради меня.

Я покосился на него — нет, пожалуй, говорить об этом вслух не стоило. Человек и без того из-за меня натерпелся.

— А теперь, Александр Сергеевич, — произнёс Петельников, — давайте вернёмся к обстоятельствам стрельбы. Мне нужно, чтобы в моей докладной не осталось ни одного вопроса, за который потом смогут зацепиться.

Некоторое время у нас ушло на то, чтобы во всех подробностях записать мой очередной пересказ случившегося. Петельников особенно упирал на то, чтобы я точно указал, что вызвало мои подозрения и заставило схватиться за оружие.

— Значит, характерная походка? — говорил Клим Андреевич, быстро записывая.

— Да, очень характерная. Любой, кто на улице дрался, её опознает. Плюс к тому… этот, который в ватнике, он ведь не просто пошёл. Он папиросу выбросил.

— Папиросу выбросил? — переспросил Петельников. — Недокуренную?

— Именно. Причём далеко не окурок. Вы сами понимаете, Клим Андреевич, сейчас табаком никто разбрасываться не станет. А он выбросил, даже не задумавшись. И сразу двинулся к Ступину.

— То есть вы решили, что ему понадобились свободные руки?

— Да. И походка у него сразу изменилась, как я уже сказал. Чуть пригнулся, плечи вперёд, руки опустил.

— Хм, согласен, — кивнул Петельников. — И насчёт папиросы вы правы. Сейчас недокуренную просто так не выбрасывают.

Он сделал пометку в блокноте.

— Следовательно, вы предположили, что он намерен напасть?

— Предположил. Поэтому и достал автомат. А стрелять начал только после того, как они сами пустили оружие в ход.

…Покончив наконец с этим, Петельников вздохнул.

— Теперь с документами. Следователь ещё из вас всю душу вынет, поэтому скажите мне кратко — кто мог иметь сведения, что у вас готовы к отправке эти шестьсот килограмм дрожжей?

— В институте — да почти все, кому положено знать. Шарков, Ступин, бухгалтерия, складские рабочие. Я сам, разумеется.

— А кто-нибудь посторонний?

Я задумался.

— Клим Андреевич, это же не секретное производство. В смысле, не военное. Мы ежедневно отгружаем дрожжи, к нам приезжают машины, экспедиторы, выписываются наряды, накладные…

— Значит, узнать было несложно?

— Думаю, нет. Во всяком случае, тому, кто имеет отношение к перевозкам. В том же тресте.

— Именно что в тресте, — сказал Петельников. — Преступники знали, что машины оттуда не будет. Имели соответствующие документы. Которые, как я понимаю, подозрений изначально не вызвали?

— Нет, — сказал я. — Если бы налётчики приехали бы, скажем, через час, я бы их не заподозрил. Потому что они знали, что машину задержали. Этот, в кожанке, мне так и объяснил, мол, нашли в последний момент. Такое сплошь и рядом бывает.

Петельников кивнул.

— Следствие этим трестом, само собой, займётся. Меня тут другое волнует, Александр Сергеевич, и я вам прямо об этом говорю — уж больно координация хорошая у банды этой. Профессионалы работают. Вы правы — рассчитай они время чуть иначе, и всё, провернули бы дело. Лишь в самой малости они ошиблись…

— Думаете, — осторожно спросил я, — что здесь может быть замешана…

— Кто угодно может быть замешан, — негромко сказал Петельников, как мне показалось, очень доверительно. — От немецкой агентуры, чья задача — дезорганизовать снабжение города продовольствием до крупной преступной организации, настоящей банды, куда вовлечены и работники трестов, как минимум.

— То есть вы предполагаете, что они действуют не первый раз? Но разве были сигналы о таких вот крупных хищениях?

— О таких крупных — нет. А вот мелкие уже начались. Начались махинации с документами, с количеством порций. Появились жалобы, что дрожжевой «гуляш» аыдают сильно разбавленным. Так что, скорее всего, Александо Сергеевич, эта ласточка, может, и первая — в таком именно виде. Вы же сами только что рассказали, как ловко всё было устроено. Настоящие документы или очень хорошие подделки. Машина, появившаяся именно тогда, когда её ждут. Уверенное, спокойной поведение. И три человека, готовых убивать, едва только запахло разоблачением. Это, знаете ли, не трое голодных рабочих, решивших стащить мешок картошки.

— Логично, — кивнул я.

— Вот и мне кажется, что логично. А теперь представьте себе, что точно такие же люди завтра приедут на другой завод. Или на третий. Только там не найдётся вашего Ступина, который за ящики мёртвой хваткой держится. И не окажется Шереметьева с немецким автоматом на втором этаже.

— Клим Андреевич, ну хватит уже про автомат!

— Хорошо, хорошо, — неожиданно покладисто согласился он. — Не будем. Но вы ведь поняли, что я хочу сказать?

— Понял. Что мы можем иметь дело с целой системой хищений, причём в различных фомах.