Митрополит Белгородский Иоанн. 22 июня 2019 года.

— Как говоришь, дщерь моя? Писателем хочет стать? — зевнул священник, зябко передёрнув плечами в холодной полутёмной церкви с мглой мерцающих позолотами окладов икон.

— Ну, да, батюшка! Целыми днями не спит, не ест, всё что-то пишет и пишет, — причитала перед ним не совсем ещё старая женщина в видавшем виды овчинном полушубке, в намотанном сверху платке. — Потом сбегает куда-то за бумагой и чернилами и опять за свою писанину. Спасу нет. Молодой ещё, но… Нет бы за ум взяться, работёнку какую найти, матери чтобы помочь. Последний он у меня. Старшие-то убегли все с беженцами и с Красной Армией, а я с ним, как, знаешь, замешкалась тут со своим хозяйством… Но и при немцах, батюшка, ведь можно жить?

— Можно, и даже нужно… — задумавшись о чём-то своём, ответил священник и, спохватившись, спросил: — А бумагу ему что, бесплатно дают?

— Да, вроде как… У меня он денег не просит, — покачала головой женщина, как бы гордясь сыном.

— Неужто бесплатно дают? Смотри, Михайловна, потом ты, а не сын твой расплачиваться за долги будешь. Ой, смотри! — погрозил женщине указательным пальцем священник.

Ещё молодая, но уже со старушечьими повадками женщина лишь на мгновенье призадумалась, платочком утирая глаза, и вспомнила:

— Да… Подожди, батюшка, кажись, кажись, училка… Ах, ты, зараза!

— То-то же. Училка, говоришь? — насторожился поп.

— Ну, да. Его в школе учила… Он бы в этом году школу закончил… Учёным хотел стать… Она ему бумагу даёт. Ах, ты, зараза, ах, ты, змея подколодная!

— Да погоди ты… Сразу так и на человека? Не моги так злобу свою рождать. Она же ни при чём. Ведь сорванцы всякие ещё как могут обмануть добродетельного человека. Вон в саду как за ухо поймаешь воришку на яблоньке или вишенке, так такое несут — хоть святых выноси! А бумаги — ну, что бумаги… Печь растапливать теперь есть чем.

— Так бумаги-то нет. Он её своим дружкам раздаёт… — уставшим голосом возразила женщина.

— Ну, это детство у них в одном месте играет. Так что успокойся, перебесится — человеком станет. Все мы через это проходили. Главное, от этих сорванцов подальше его держи… А я их знаю? — зевнув, поинтересовался святой отец.

— Да знаешь, батюшка, знаешь. Как не знать? Вон Тонька стоит — её сынок каждую неделю с Юркой Ивановым за бумагами приходит и Танька… Да знаешь ты её, батюшка, только вот её мать что-то давно не вижу. Да это… Караваева… Да, батюшка, все тута друг дружку знают… — сама не зная, от чего, всхлипнула женщина.

— Ну, ступай с миром. Грехи твои замолены, да и давно прощены. Не мной — ангелами. И муж твой, поверь, Григорий, и дети твои старшие благополучно вернутся к домашнему очагу, — сказал священник, как бы ненароком подталкивая за плечи к выходу женщину.

Женщина искренне с восторгом сухими тонкими губами облобызала толстую, волосатую и потную ладонь мужика в необъятной рясе и, крестясь и кланяясь всем иконам, попадавшимся ей на пути, вышла из церкви.

Отец Кирилл едва дождался окончания вечерней службы — его обуревала радость. Он, он — отец Кирилл, наконец-то докажет правильность выбора оккупантов, разглядевших в нём настоящего пастыря и нуждавшихся в его помощи. Он хорошо помнил тот особый, ставший для него знаменательным, день, когда пришёл в комендатуру, только что открытую оккупационными властями, и как, захлебываясь то от злости воспоминаний, то просто от гнева, рассказывал там про свои мучения при советской власти. Там его до конца даже не выслушали, и офицеры в чёрных, не в полевых, мундирах предложили подписать соглашение об открытии церкви. И тут же, предложив выпить за здоровье Адольфа Гитлера, безо всяких обиняков объявили ему требование о сотрудничестве не только с властями города, но и с тайной полицией — гестапо. Про тайну исповеди ни гестаповцы, ни сам отец Кирилл не вспоминали. Это мелочи, ненужные для искреннего сотрудничества.

Церковь и вправду никто не трогал даже во время облав, регулярно проводимых фашистами. Зато потом случайно зашедшие в церковь, чтобы спрятаться от облавы гестапо, люди почему-то даже из подземелий разрушенных цехов мёртвого завода «Красный пролетарий» неизбежно попадали в гестапо… поимённо. Но этого отцу Кириллу было мало: слишком долго он ждал часа мщения проклятым большевикам.

Город, распятый войной, спрятал беды и страдания своих жителей в полутёмных холодных квартирах, изредка принимая их печали в церкви. Оккупанты презрительно щурились на крестные ходы и на калек у паперти. Иногда они развлекались, швыряясь окурками в хоругви и иконы во время очередного крестного хода. По ночам отец Кирилл, кряхтя над супругой, вдруг останавливался и валился на бок, сотрясаясь от злобы на большевиков. Неудовлетворённая супруга, всхлипывая и крестясь, ждала словоизвержения пастыря. Оно, как ни странно, было кратким, не то, что в церкви:

— Спать, матушка! Всё телесное от диавола!

И, повернувшись на бок, тут же начинал храпеть. Попадья переставала страдать и, устроившись поудобней, тоже опускалась на дно сновидений. Как она потом любила, прихлёбывая чай из блюдца, рассуждать со своими подругами о вещей силе своих снов! В основном в них были объяснения неожиданных арестов их общих знакомых и исчезновения далёких или близких соседей.

Но в этот день отец Кирилл ошарашил супругу:

— Нет, ты пойми: вроде как избавились в городе от коммуняк, и надо ж тебе, а? Ай-яй-яй! Что, что приключилось с нашими овцами? Не-ет, я им покажу. Взрослых я уже ликвидировал, а тут молодая поросль… овощи. Овощи, так сказать, и туда же… Наша Русь — огород. Мы — пастыри! А паства наша настоящая — огородники! Выкорчёвывать вместе с ними будем эти большевистские овощи. Что у тебя с шубой?

— Кирюша, полушубок как полушубок — овчинный… — недоумённо ответила попадья.

— Нет, я про соболиную… Ах, помнишь, как ты была хороша наготой своей под нею молодой? Ты ж тогда безо всякой одёжи под не была Сама разделась догола и примерила… — он с удовольствием похлопал попадью по крутому заду.

— Господь с тобою! Ты же сам… — тут попадья опять захныкала и засопливилась, утирая слёзы и промокая сопли в ноздрях платочком.

— Большевики проклятые разорили, конфисковали всё. По миру пустили. Как я их ненавижу… Но ничего, скоро всё наладится… Немцы, они культурные! — насупился священник. А шуба… Что шуба? Детей кормить же надо было! Но счас всё позади! Так, готовь Васятку в дорогу, взрослый уже балбес! Аньку тоже. А то здоровая дылда вымахала — на господ офицеров засматривается. Добром не кончится…

— Да не наговаривай на неё, — обиделась за дочку попадья.

— Помолчи. Потом поздно будет наговаривать. Дуську на следующий год следом, а пока пущай по дому помогает и из дому ни ногой! Что с Павликом делать? В полицаи всё рвется…

— Мал ещё… — жалобным голосом произнесла попадья.

— Да что мал-то? Глянь, какой бугай вымахал! По торговле направим… А большевиков душить и без него желающих хватает. Отпиши сестре своей… На следующей неделе возможность есть, помощник бургомистра, Сенька этот, в Киев собирается. Вот и отправим с ним и Ваську, и Аньку. Так что готовь их в дорогу! Там у них другая жизнь будет, не то что в этой дыре… И сестра твоя, если что, за ними присмотрит. Хотя дура дурой она у тебя, но хорошо устроилась — хозяйкой офицерского борделя. Не хухры-мухры!

— Да не борделя, а санатория… — поправила мужа попадья и посмотрела на него строгим взглядом.

— Ты это детям рассказывай… — усмехнулся поп.

— Жизнь у неё тяжкая…

— Жизнь тяжкая? — захохотал Кирилл. — Муженька своего, комиссара паршивого, своим доносом чекистам сдала, а сама под авторитетного вора легла! Ладно об этом… Жить умеет… Налей-ка водочки…

Попадья шумно вздохнула, поднялась со стула и прошла к буфету.

— Да не вздыхай ты так. Москву вон уже взяли, глядишь, и вернёмся по весне в первопрестольную. Эх, заживём тогда. Спасибо германцам…